Архив

Штемлер Илья Петрович

— «Это не оправдание… Вообще, ты стал брюзга. И знаешь почему? Тебя сожрали страсти. Слабый человек, снедаемый страстями, способен на все».

«Я тебе уже намекнул — ты даже и не представляешь, на что я способен».

— «Ладно, знаю уже, на что ты способен, видел».

— «Нет, нет. Ты еще ничего не знаешь. Я могу так поступить, что ты охнешь».

Брусницын обеими ладонями отпихнул себя от зеркала и отошел к столу…

Ножницы хранились в среднем ящике, проржавевшие и кривые. В самый раз, усмехнулся Брусницын, для подобной акции в самый раз… Он подобрал

лежащее в стороне дело помещика Михаила Издольского. Нашел лист с письмом Издольского к своему армейскому приятелю, ротмистру Кавалергардского полка Виктору Гагарину… Где же эта фраза? В самом низу страницы, очень повезло… Вот она: «…кстати, чуть было не забыл — пришли ты, наконец, записку гр. Т., а то мой честолюбивый свояк Ал. Павл. С — в меня со света сживает…».

Брусницын приподнял поудобней лист и принялся аккуратно срезать подол.

«Извини, Михаил, — мысленно обратился он к Издольскому. — Надеюсь, тебе не очень больно? Иначе эксперт может выйти на архив твоего друга Андрюши Гагарина… А так — никогда, прервется цепь времен. Я аккуратно, аккуратно. Видишь, весь лист оставляю тебе, и номер листа сохранился, комар носа не подточит. Извини и не обессудь. Я этими ржавыми ножницами, брат, своей судьбой распоряжусь по совести, ты попомнишь, ты будешь доволен. Если, конечно, хватит смелости довести задуманное до конца».

Брусницын поднял с пола отрезанную полоску, придвинул пепельницу, достал спички и чиркнул. Порохом вспыхнуло пламя в локонах серого вонючего дыма. В считанные секунды от полоски бумаги остался легкий табачный пепел.

Где-то в столе был чистый конверт. Вот он, есть… Брусницын осторожно подхватил бесценную записку, упрятал в конверт и опустил во внутренний карман пиджака. Уложил разбросанные бумаги в папки, закрыл и завязал тесемки. К обеду все три затребованных дела он вернет в хранилище.

А теперь надо отвлечься, заняться работой, совсем запустил. Где там бедняга утопленник?

Брусницын опустился на стул, придвинул каталожный формуляр, взял ручку. Фразы складывались четко, переписывать он не станет, сказывался многолетний опыт. Значит, запишет так… Такой-то, такой-то… Как фамилия коллежского регистратора? Ага, Перегудов… Коллежский регистратор Перегудов осужден в долговую яму за невыплату сорока рублей золотом… Детали опустим, они в деле, помянем лишь купца Галактионова В. П., видный был купец, есть документы по коммерц-коллегии, так что купца надо помянуть, понадобится какому-нибудь исследователю… Итак, Перегудов, оказавшись в долгах, покончил самоубийством… Ну, конечно, и дату происшествия.

Брусницын начал было заполнять формуляр. Но ручка не писала, кончилась паста. Где-то валялись запасные стержни, кажется, зеленого цвета.

Брусницын медленно поднялся, подошел к шкафу. И так же медленно принялся шарить в ящиках — в одном, втором, третьем… Стержни не находились, Брусницын стал нервничать. Его злила пустая трата времени, скоро обед, а ничего не сделано. Ах, вот они, нашлись наконец! И вправду зеленые.

Стол, словно большой магнит, притягивал к себе Брусницына. И лист бумаги, на

котором виднелись Царапины от сухого шарика. Брусницын сменил стержень, достал лист плотной бумаги, занес ручку и вывел первые слова:

«Начальнику управления архивами тов. Бердникову М. А. Копия — в Управление государственной безопасности. Копия — в ОБХСС при Управлении внутренних дел…»

Брусницын задумался. От кого заявление? Ага, испугался! Самое тяжелое в этом деле — написать, от кого. Ну, скажем, от анонимного доброжелателя? Ладно, допишу до конца, а там придумаю, от кого…

«…Считаю своим долгом вас уведомить, что заместитель директора Архива истории и религии по научной части, Гальперин Илья Борисович, пользуясь служебным положением, хранит дома архивные документы с письмами Льва Толстого помещику Сухорукову. Одно из четырех писем…»

Брусницын остановился… Ну?! Так что же? Иди до конца, как и задумал. Чего бояться? Все продумано, все подготовлено…

— Так, так, — бормотал Брусницын и, сузив в напряжении глаза, перечитал: «Одно из четырех писем…». Так, так… продолжим: «…датированное мартом 1891 года, было присвоено Гальпериным И. Б., с тем чтобы передать сыну, который собирается покинуть пределы нашей родины. Эта святая для каждого русского человека реликвия по воле Гальперина должна послужить предметом личного обогащения…»

Брусницын перечитал написанное. Коряво получается. Но ничего, на машинке он все поправит…

Глава четвертая

1

Сметану продавали в первом отделе, а творог в третьем. Дарья Никитична быстро сообразила. Заняла очередь за сметаной, а «творожную» очередь придерживала глазами, ждала последнего. Так и стояла, вывернув шею. И дождалась.

— Эй, дед, ты за мной будешь! Я тут пока управлюсь! — крикнула Дарья Никитична.

Дед — а им оказался старый архивный поденщик Александр Емельянович Забелин — звякнул молочным бидоном и обиженно зыркнул маленькими фиалочными глазками на шумливую старуху.

— Дарья? Ты, нет?! — изумился Забелин.

Дарья Никитична вгляделась.

— Батюшка… Александр Емельяныч! — признала она. — Ты-то как здесь оказался?

— Живу рядышком, забыла? А тебя-то чем подманили?

— И я тут живу теперь.

В магазине недовольно заворчали. Это ж надо, такой галдеж устроили старички. Боятся свою очередь упустить и орут, точно на улице.

— Ладно, вам-то что?! — приструнила Дарья Никитична недовольных. — Подумаешь, господа! И слова громкого не скажи. На похороны мы еще успеем! — разделалась Дарья Никитична с очередью. — Ты вот что, Александр Емельяныч, возьми мне полкило творога, а я тебе сметаны отвешу, у меня банка лишняя прихвачена. Сколько тебе?

— Граммов двести, — Забелин смущенно поглядывал на очередь.

В магазине восстановился хмурый деловой гомон.

Забелин был супругом приятельницы Дарьи Никитичны и вообще добрым знакомым. Только не виделись несколько лет. И вдруг такая встреча.