Архонт
Шрифт:
И этот узор — разорвался.
Не с криком. С тихим, хрустальным звуком ломающейся ветки. Два ярких, родных огонька в тёмной ткани её восприятия погасли. Одновременно. Мгновенно. Без агонии, без последней мысли. Просто… перестали быть.
Ами не крикнула. Воздух из её лёгких вышел одним коротким, беззвучным выдохом. Её глаза, способные различать оттенки в кромешной тьме, увидели только белую, ослепляющую пустоту. А затем из её горла вырвался звук, которого не мог бы издать ни один человек. Низкочастотный стон, ниже порога человеческого слуха, но от которого задрожала вода вокруг. Это был крик эхолокации, обращённый в никуда.
Её тело, идеально приспособленное к давлению и холоду, вдруг стало чужеродным, тяжёлым, бесполезным. Она обхватила себя руками, согнувшись пополам в воде, будто от удара в живот. Рин и Рэн, всё ещё связанные с ней, накрылись волной её горя. Они почувствовали не просто смерть. Они почувствовали исчезновение дома. Ту самую точку на карте мира и души, куда можно было вернуться, которая давала опору, даже когда её отвергали. И эта точка была стёрта.
— Мама… Папа… — это был не голос, а сломанный ментальный шёпот, обрывок мысли ребёнка.
Вода вокруг них, казалось, на мгновение застыла, сочувствуя. Даже океан, безразличный к миллионам смертей, отозвался на эту частную, вселенскую катастрофу. Ами не плакала. Слёзы были для существ, дышащих воздухом. Она просто висела в толще воды, разбитая, а её глубинный крик, подобный песне раненого кита, расходился кругами, рассказывая всему живому о том, что только что мир лишился двух тихих, хороших огней.
Боль была всепоглощающей, но её прервал другой сигнал — уже не ментальный, а физический. Давление. Вода вокруг них внезапно затрепетала, а затем ритмично, с нарастающей силой, начала толкать их в сторону берега. Это была не волна — её фронт уже прошёл, сокрушительный и быстрый. Это была обратка, отлив чудовищной силы, засасывающий всё обратно в океан, который теперь приходил в новое равновесие.
И вместе с водой потащило обломки. И людей.
— Смотри! — крикнула Рэн, указывая на поверхность, где в сумеречном свете катастрофы метались тёмные пятна.
Это были «сухие». Жители прибрежных посёлков, рыбаки, те, кто пережил первый удар цунами на плаву или в полуразрушенных домах. Они боролись с течением, захлёбывались, цеплялись за обломки, издавая беззвучные с поверхности, но хорошо слышимые под водой крики ужаса.
Вода у берега Осакского залива уже не была водой. Она была коричневым, бурлящим бульоном из обломков, грязи, нефти и тел. Волна, пришедшая сюда ослабевшей, но всё ещё двадцатиметровой стеной, не накрыла город — она его смяла, перемешала и выплюнула обратно в море эту чудовищную кашу. То, что несколько часов назад было набережными, парками, домами, теперь было единым, вращающимся хаосом, где невозможно было отличить балку от кости.
И в этот хаос, движимые инстинктом, который оказался сильнее страха и даже горя, бросились трое. Ами, её форма осьминопа идеально приспособленная для мощных, цепких движений в бурной воде. Рин и Рэн, дельфиноиды, чья синхронность превращалась в сверхъестественную эффективность поиска. Они не сговаривались. Они действовали как единый организм, вскрывая раздавленные автомобили, вытаскивая из окон полуразрушенных домов тех, кто ещё барахтался, кто кричал, кто молча цеплялся за жизнь.
Сначала был азарт. Слепая, отчаянная ярость против смерти.
Но с каждым спасённым приходящее осознание становилось всё тяжелее. Хаос был не просто масштабным. Он был тотальным. На каждый слабый крик, который они улавливали, приходились сотни мест тишины, где жизнь уже оборвалась. Они вытащили женщину из развороченного автобуса, а через минуту обрушилась стена, под которой они слышали ещё голоса. Они спасли старика, державшегося за дерево, но не смогли даже приблизиться к горящему жилому комплексу, где в ловушке оставались сотни — жар плавил их кожу даже на расстоянии.
Их сверхчеловеческие способности, их связь, их сила — всё это оказалось смехотворно малым перед лицом чистой, безразличной статистики катастрофы. Они были не спасателями. Они были муравьями, пытающимися вынести песчинки из-под обрушивающейся горы.
— Здесь! Ещё один! Под балкой! — ментальный импульс Рина был острым, как боль.
Ами рванулась, отбросила щупальцем тяжёлое бревно. Под ним лежал молодой человек. Он был жив. Его глаза, полые от шока, встретились с её — огромными, чёрными, нечеловеческими. Он не закричал. Он просто замер, и в его взгляде не было благодарности. Был чистый, животный ужас. Ужас перед тем, что его коснулось.
Он боится меня, — пронзила Ами мысль, острая, как лезвие. — Больше, чем воды. Больше, чем смерти.
Она всё же подхватила его, потащила к лодке. Но что-то внутри, какая-то последняя иллюзия, треснула и рассыпалась в прах. Иллюзия того, что они могут быть мостом. Что их сила может служить спасению. Их сила была иной природы. Она была силой Бездны. А на поверхности царила иная стихия — стихия огня, земли и слепого страха.
Они выгрузили ещё несколько человек. Их собственные силы, казавшиеся безграничными, начали иссякать не физически, а морально. От каждого неуслышанного крика, от каждого недотянутого метра, от каждого взгляда, полного ужаса перед их самими, в их душах накапливалась тяжёлая, чёрная масса. Бессилие. Абсолютное, унизительное бессилие.
И тогда, когда очередная волна-откат, полная дёргающихся в конвульсиях тел, унесла от них полузатопленную лодку со спасёнными, которую они не смогли удержать, — чаша переполнилась.
Ами замерла посреди бурлящей, тёмной воды. Её щупальца беспомощно повисли. Она обернулась и увидела Рин и Рэн. Они плавали рядом, плечом к плечу, но их синхронность была сломлена. Они просто смотрели. Смотрели на горящий город, на море обломков, на небо, затянутое ядовитым пеплом, который уже начинал падать хлопьями грязного снега.
И из груди Ами вырвался звук. Не крик. Не рыдание. Это был низкочастотный стон, вибрация отчаяния и ярости, которую её изменённые голосовые связки могли издать. Звук, похожий на рёв раненого кита. Он прокатился по воде, заглушая на мгновение гул разрушения.
— АРХОНТ!
Это было не имя. Это было обвинение. Проклятье. Выстрел в спину.
Рин и Рэн подхватили её импульс, их собственный визг отчаяния сплелся с её рёвом, создавая дисгармоничный, пронзительный аккорд ненависти.