Ариэль

Нюкянен Харри

Йом Кипур — это как грустная мелодия «Кол нидрей», [36] от которой подступает ком к горлу и слезы можно сдержать, только закрыв глаза. Это и близкие, поминающие усопших молитвой «Изкор», [37] и опущенные долу лица, и «Аль-хет» [38] в сумеречной синагоге.

Йом Кипур отец всегда проводил дома, и в это время никто не ссорился.

Когда я был ребенком, отец читал мне, Эли и Ханне молитву, которую каждый еврейский

отец читает своим детям перед тем, как отправиться в синагогу. В молитве он просил Бога, чтобы мы стали такими же, как Ефрем, Рахиль и Лия. Закончив, он всегда улыбался нам и произносил уже от себя: «Если это возможно». Я, Эли и Ханна смотрели друг на друга и хихикали.

36

«Кол нидрей» («Все обеты») — молитва, с которой начинается праздничное служение вечером в Йом Кипур.

37

«Изкор» («Да вспомнит») — заупокойная молитва, которая произносится в Йом Кипур.

38

«Аль-хет» («За грехи») — молитва полного исповедания грехов.

Эти три дополнительных слова были папиным тайным подарком нам, подарком, о котором мама ничего не знала. Если когда-нибудь у меня будет ребенок, я продолжу эту традицию и буду дополнять молитву словами: «Если это возможно».

Дяде пришлось подождать меня в прихожей, поскольку он открыл входную дверь в ту минуту, когда я вышел из лифта. Шум лифта был слышен в квартире, а дядя знал, что я должен прийти. На нем был темный костюм с едва различимыми вертикальными полосками. Он стоял у открытой двери квартиры и пропустил меня внутрь. Мы посмотрели друг на друга, и дядя, наморщив лоб, легонько хлопнул меня по плечу.

Он что-то пробормотал на иврите, но так тихо, что я ничего не разобрал.

Дядя заметил мое удивление и сказал:

— Я чувствую, что год от года мы с Богом понимаем друг друга все лучше и лучше. Став стариком, человек не в силах сотворить много реального зла, но в мыслях его еще больше, чем в молодости. Ты и вообразить себе не можешь, какие отвратительные, безобразные мысли крутятся в моей голове. Только счетовод и юрист в состоянии представить, что перебиранием грехов можно получить за них прощение. Но Бог не бухгалтер и не адвокат.

— И не полицейский, — сказал я.

Дядя засмеялся:

— Тем не менее Бог все-таки наделил власть мечом, чтобы она применяла его разумно и на благо всем людям.

Мне опять показалось, что дядя читает мои мысли. Я кратко рассказал, что выяснилось в ходе расследования и что я собираюсь делать. Он положил руку мне на плечо:

— Ари, тебе не позавидуешь, но, как я сказал, тебе дан меч, чтобы ты им пользовался. Я знаю, что ты поступишь правильно, не сможешь иначе.

Я почувствовал, как после этих слов исчезли все мои сомнения и страхи. Я был прав и не мог поступить иначе.

Оба этажа синагоги были заполнены людьми, женщинами с непокрытой головой наверху и мужчинами в кипах внизу. Помимо меня и дяди род Кафок представлял мой брат Эли. Рядом с ним сидел Макс Оксбаум со своим сыном-подростком.

Дан появился в середине богослужения и сел слева от своего отца, глядя в

пол. Вдруг он обернулся и посмотрел на меня. Мы были примерно в шести метрах друг от друга. Дан смотрел на меня сначала оценивающе, затем улыбнулся.

Я встал и переместился к двери. Встал и Дан.

Я успел выйти в холл раньше него и отступил к дверям.

— Я здесь молюсь, но ты, возможно, работаешь. Что бы сказал наш преподаватель Слова Божия Моцкинд, увидев такое?

— Оружие на пол, — приказал я.

— Он бы такого не сказал, — улыбнулся Дан. — Я не хожу в синагогу вооруженным. Я здесь среди друзей.

— Красивый жест. Ты успел попросить прощения за все свои грехи?

— Хоть однажды ты оказался хитрее, знал, что я приду сюда в Йом Кипур. Что собираешься делать? — беспечно спросил Дан.

— Пройдем в машину, которая ждет на улице, и поедем в Пасилу. Ты арестован.

— Это для тебя так просто?

— Да. Выходи.

Я открыл дверь и пропустил его.

Мы стояли во дворе, блестящем от дождя, и смотрели друг на друга.

— Ты даже не оставляешь мне возможности защищаться? — сказал Дан.

— Времени нет, и это ничего бы не изменило.

— Нет? Возможно, по-твоему, я обычный убийца, но, по мнению многих других, я спасаю жизни.

— Спасатель спасает, а не убивает.

— Что ты обо мне знаешь? Я спас жизни десяткам, а может быть, и сотням евреев, взрослых и детей. Сайед и Бакр убили десятки и убивали бы дальше, если бы мы их не остановили. И можешь быть уверен — многие местные евреи помогали нам в этом добровольно.

— Не зная, в чем они участвуют, — заметил я. — Бакра нашли?

— Забудь о нем. Он уже летит в Израиль. Мы уверены, что он расскажет нам еще много полезного.

— То есть сейчас ты работаешь в «Моссаде»?

— Хорошая зарплата, большой отпуск, можно повидать мир.

— Беда только, что при этом время от времени нужно убивать.

— Это не всегда такая уж беда.

— Для Вейсса беда.

— Он всегда был слишком самоуверен. Я бы не оставил им шансов.

— Как не оставил Таги Хамиду.

— Не обвиняй нас в том, чего мы не делали. Нам нужен был Сайед, но этот кусок дерьма свалился под поезд. Хамид был нашим человекам, мы платили ему за то, что он организовал контакт с арабами и информировал о них. Он был полезным человеком, но затем попал под подозрение у Сайеда и Бакра, и Сайед его убил.

— Но вы довели дело до конца и обезобразили его лицо.

— Это была импровизация, но нас так учили. Он погиб бы в любом случае. Если хочешь выиграть время, то приходится путать следы.

— Али Хамид тоже был вашим человеком, но вы убили и его. «Моссад» — не очень приятный работодатель.

— Он начал свою игру и стал интриговать против нас со своим кузеном. Ты заметил, как я тебе доверяю?

— А что же Лайя и парень в машине?

— Достойные сожаления несчастные случаи. Мы заподозрили, что Лайя получил информацию о нас от Таги. Мы собирались использовать пульт дистанционного управления, но затем ваши нашли машину и все испортили. Наши ребята были вынуждены уехать и активировать детонатор. Лайе не следовало впутывать в это дело свою женщину. Ну а смерть мальчишки — просто несчастный случай. У Вейсса была с собой зажигательная бомба, при помощи которой мы предполагали уничтожить машину Оксбаума после использования. Парень, видно, дотронулся до нее, и она взорвалась.