Арина
Шрифт:
Она появилась в красном банном халате без пояса, вытирая полотенцем мокрую голову. Посмотрев на нее, я вновь почувствовал желание и шагнул к ней.
— Постой, не так сразу… нужно белье… — она выскользнула и, достав из шкафа чистую простынь, стала быстро и довольно неумело застилать её…
Часа в два я позвонил Поливанову, чтобы предупредить его, что не появлюсь сегодня, но трубку никто не снял. Я набрал его номер еще дважды, но снова безуспешно. Помню, я был удивлен, так как знал, что в это время Шебутько обычно еще не ложился. «Отключил, наверное… Да
Утром я встал рано, и обнаружив в ее холодильнике лишь заплесневелый творог, спустился в ближайший магазинчик. Когда я вернулся с полной сумкой еды и фруктов, то увидел, что она лежит лицом на подушке и всхлипывает.
Я взял холодный апельсин и мягко прокатил его у нее по спине, повторяя: «Би-би, красный свет! Би-би, зеленый свет!»
Она повернулась ко мне и улыбнулась сквозь слезы.
— Я проснулась, увидела, что тебя нет и испугалась… — сказала она.
— Испугалась, что я ушел?
— Нет, я подумала: вдруг тебя украли у меня или тебя вообще не было.
— Меня не украдут, это я обещаю. А вот и подтверждение того, что я существую… — и я стал выстраивать у нее на животе все, что принес с собой из магазина.
Она засмеялась и все скатилось, остался лишь покрытый золотистым пушком персик, лежавший во впадине пупка.
Потом мы сидели на кухне, я пил кофе, курил, а она, чистя мандарин и прикусывая дольки белыми острыми зубами — передние два были чуть длиннее, как у бобра — спрашивала, люблю ли я ее.
— Ты моя половина. — я имел в виду половинку яблока, но понял, что сказал совсем другое, и удивился тесноте слов.
Потом мы расстались, договорившись, что вечером я приду к ней. Перед тем, как ехать на санитарную станцию, я заехал за бумагами на Каменноостровский проспект. Поднявшись на этаж к квартире Шебутько, я увидел, что дверь взломана.
Я подошел к двери и толкнул ее. В коридоре стояли щуплый майор милиции с неприятным мятым лицом, рядом с ним туповатый и добродушный на вид сержант в кожанке, с автоматом на ремне, перекинутым через плечо, и соседка Шебутько по этажу. Я дважды видел ее, когда она приходила к Макару занимать денег. Когда я вошел, все трое повернулись в мою сторону.
— Это он! — сказала соседка, показывая на меня.
Майор подошел ко мне и, буркнув что-то, означавшее представление, попросил мои документы. Ничего не понимая, я достал паспорт и протянул ему. Он долго листал его, сверяя фотографию с моим лицом.
— Почему на фотографии вы без бороды? — поинтересовался он.
— Потому что у меня ее тогда не было, — сказал я, стараясь не раздражаться.
Майор снова некоторое время недоверчиво разглядывал фотографию.
— Нет, это определенно не вы… И скулы не те, и нос… — сказал он наконец, рассчитывая очевидно смутить меня, но я лишь пожал плечами.
— Да что случилось? — спросил я.
Они все переглянулись, но ничего мне не ответили.
— В каких отношениях вы состояли с гражданином Шебутько? — продолжал майор.
— В самых интимных: приехал в командировку и живу у него.
— Откуда приехали?
— Из
Майор посмотрел прописку и пожевал губами. Он сунул мой паспорт сержанту, и тот с полуграмотным напряжением, кривя рот, стал переписывать из него данные.
— Сегодня вы здесь не ночевали? — продолжал допытываться майор.
— Нет, не ночевал.
Я ожидал, что следующим вопросом будет, где я ночевал и кто может это подтвердить, но ошибся.
— Вы знали, что гражданин Шебутько хранил дома незарегистрированное оружие?
— Нет, не знал, — сказал я, смутно припоминая, что когда-то, когда мы с ним были пьяны, Шебутько вытащил из шкафа пистолет и показывал его мне. — Да что случилось? Он арестован? Я член московской коллегии адвокатов и требую встречи с ним и ознакомления с материалами…
Майор тускло посмотрел на меня и вернул мне паспорт.
— Гражданин Шебутько застрелился сегодня ночью, оставив записку. Тело уже увезли. Квартира будет опечатана, поэтому заберите из нее свои вещи.
В тот день, отложив все дела, я напился и заявился к Арине пьяный и с большой спортивной сумкой, в которой лежали мои вещи. Я долго звонил у ее дверей, но мне никто не открывал. Тогда я уселся на ступеньки и стал тупо смотреть перед собой на выложенный мозаикой пол. Я не впервые сталкивался со смертью, но эта казалась мне особенно нелепой. Шебутько, сегодня утром показавшийся мне таким бодрым, мертв? Передергиваешь затвор, подносишь дуло к виску, нажимаешь — и все? Очевидно, Шебутько и сам не был до конца уверен, что убьет себя. Мысли о смерти стали для него последнее время своеобразной игрой, щекочущей нервы. Видно и этой ночью, напившись как обычно, он написал записку, потом взял пистолет и, внутренне не веря, что все сейчас кончится и он выстрелит, нажал на курок.
Значит, когда я звонил ему под утро, он был уже мертв, а я не знал этого и злился на него. Я чувствовал свою вину: будь я этой ночью у него, он снова потащил бы меня по кабакам, и пистолет остался бы в шкафу, прикрытый сверху полотенцами и бельем.
Я услышал шум лифта, и из него вышла Арина с какой-то подругой. Я повернулся к ним и, постаравшись улыбнуться, хотя почему-то оттягивался только один конец рта, поздоровался.
Арина, со страхом глядя на меня, подбежала, присела рядом и с волнением спрашивала:
— Что, что с тобой? Что?
Подруга некоторое время топталась на площадке, с любопытством косясь на меня, а потом попрощалась и быстро уехала.
Мы хоронили Шебутько через три дня на Волковом кладбище. Я предлагал свою помощь, но все хлопоты взяла на себя его бывшая жена, маленькая, бойкая и очень деловая женщина с родинкой на подбородке. Оказалось, они с Шебутько официально не были разведены, и все его имущество переходило к ней. Она была на похоронах с маленькой затюканной девочкой, очень нарядно одетой, которая все время с любопытством смотрела по сторонам, а немного сбоку и сзади, из приличия не подходя к ним, стоял грузный мужчина в плаще — ее гражданский муж.