Аромагия
Шрифт:
— А что же?.. — он не закончил, потому что я засмеялась.
— Глупый мальчишка, — сказала я нежно. — Я так за вас испугалась!
Даже на «мальчишку» он не рассердился. Только до боли прижал меня к себе и вздохнул так глубоко, словно до сих пор боялся дышать. Густой и тягучий аромат амбры с легкой мускусной пушистостью словно поднимал над землей…
Когда эмоции улеглись, мы устроились у бока «Бруни» — хоть какое-то укрытие. Петтер выломал из крыла самолета несколько листов фанеры, сверху набросил мою многострадальную юбку и накрыл нас
Зато очень пригодилась сумка с припасами, которую я так и не бросила. Кофе пришлось пить прямо из фляги, зато выпечки было вдоволь, хоть и мгновенно остывающей на холоде.
По правде говоря, мы оба проголодались, так что не слишком привередничали. Надо думать, Петтер не отказался бы и от чего-то посущественнее (ох уж этот мужской аппетит!), но выбирать не приходилось.
— И что мы будем делать? — поинтересовалась я, доверчиво устроившись в кольце рук Петтера.
Думать ни о чем не хотелось. Ситуация, прямо скажем, незавидная. Ночь, холод…
— Можно попробовать выйти к ближайшему поселку хель. Он должен быть где-то неподалеку, — предложил Петтер.
— Метель усиливается, — возразила я. Даже шевелиться было лень. — Мы можем пройти от него в двух шагах и не заметить.
Тем более что построенные изо льда дома хель вообще мало выделялись в здешнем пейзаже.
— Давайте дождемся рассвета, — Петтер погладил меня по волосам. — Уже скоро.
— Давайте, — согласилась я, наслаждаясь исходящим от него теплом. Украдкой провела пальцами по его груди, вдохнула ставший таким родным аромат ветивера…
Петтер беспокойно шевельнулся, на мгновение сильнее сжал руки. Потом глубоко вздохнул и заставил себя чуть ослабить объятие.
Так мы и сидели, когда отдаленный волчий вой заставил меня дернуться и вглядеться в темноту. Петтер напрягся, прислушиваясь.
— Здесь не может быть волков! — воскликнула я.
В землях хель действительно практически не водилось крупной живности, кроме медведей и полярных лис.
— Может, — тихо возразил юноша, и голос его звучал столь странно, что я подняла голову. Лицо Петтера казалось белее снега. — Это снежные волки!
Я сглотнула, разом вспомнив все страшные сказки. Звери, сотканные из снега, — северные чудовища, неуязвимые для человеческого оружия.
Кажется, вой приближался.
— Мы просто замерзнем, — тихо произнесла я. Укрыться от волков негде, бежать некуда. Легенды уверяют, что снежные волки теряют силу с рассветом, вот только вряд ли мы продержимся так долго.
— Нет! — мотнул головой Петтер. Пахло от него странно — бархатный ладан, сухая шершавость ветивера — уверенность и решимость. — Я не позволю вам замерзнуть! Вставайте, Мирра, ну же!
Я повиновалась, хоть и не понимала, что он намеревался делать. Единственное, что могла предпринять я сама — в надежде отпугнуть волков накапать вокруг эфирных масел. Впрочем,
Петтер взглянул на едва светлеющее над морем небо и решительно оттащил наши пожитки в сторону.
— Держитесь неподалеку! — велел он, бросив на меня короткий взгляд. Я молча кивнула.
Петтер подошел к «Бруни», похлопал его по боку, старательно смахнул снег. Вынул из кабины бутыль, плеснул вонючей жидкости на изломанное крыло самолета. Потом достал коробок и, чиркнув спичкой, поднес ее к ткани.
Я прикусила губу, поняв, что он сделал.
Отяжелевший от влаги материал занимался неохотно, но понемногу огонек разгорался, и вот уже на «Бруни» горел небольшой костерок, постепенно отвоевывая себе все больше пищи.
Петтер шагнул в сторону и отвернулся, кажется, смаргивая слезы.
Живой огонь был нашей единственной надеждой, но ради нее Петтеру пришлось собственными руками уничтожить свое творение, своего верного друга, свою мечту.
— Не нужно, — попросила я, крепко обнимая юношу. А у самой глаза на мокром месте. — Я знаю, вы еще будете летать. Он… он погиб не напрасно!
Звучало пафосно. Но в тот момент это действительно казалось уместным.
От «Бруни» тянуло живительным теплом.
А губы у Петтера были соленые…
Вопреки ожиданиям, «Бруни» горел долго. Возможно, из-за сыплющегося с небес снега, который сдерживал пламя. Или он действительно все понимал, как бы глупо это не звучало применительно к нелепой конструкции из палок и ткани. Но «Бруни» все растягивал и растягивал свою агонию, даря нам бесценные минуты.
А мы сидели у костра, как замерзшие воробушки, и с надеждой вглядывались в светлеющее небо. Признаюсь, мне вовсе не улыбалось романтически умереть в объятиях Петтера.
Умирать — страшно. О сыне я старалась даже не думать…
Ветер еще не раз доносил до нас тоскливый вой, который словно резонировал в позвоночнике. Но приближаться снежные волки боялись. Для них огонь куда страшнее — и ненавистнее! — чем для обычных животных.
В предутреннем сумраке мне все мерещились горящие глаза, поэтому я старалась смотреть только на море, серое и неприветливое. И слушала стук сердца Петтера под моей щекой.
И, наверное, это единственное, что спасало меня от помешательства.
Люди здесь — незваные гости и законная добыча. И я, каюсь, в тот момент могла понять желание заговорщиков уничтожить это ледяное чуждое великолепие…
— Боги, милосердные мои боги! — сорвалось с моих замерзших губ, когда край солнца показался над горизонтом. Петтер лишь вздохнул, уткнувшись губами в мою макушку.
И бессильный вой снежных волков, сотнями гибнущих под солнечным светом, звучал нам приятнее любой музыки…
«Бруни» погас через несколько минут после рассвета.
— Пойдем? — предложил Петтер, стараясь не смотреть на кучу золы, в которую превратился самолет. Снег торопился похоронить его останки, укрыть траурным белым покрывалом.