Артём
Шрифт:
Конечно, дело было не только в том "перронном" разговоре. Дело было прежде всего, пожалуй, в жизненных примерах, которые он видел воочию перед собой (я ещё скажу об этом).
Мы никогда не видели Артема плачущим (я не имею в виду совсем детские слезы). Он был мальчишкой открытым нараспашку. Охотно делился любой радостью. Но если его охватывали горестные чувства, он предпочитал их скрывать. При мне Артем заплакал лишь однажды.
В конце десятого класса, перед самыми экзаменами, он так переусердствовал с гирями и приседаниями, что повредил себе коленный сустав и оказался в больнице. Могли рухнуть все планы
Ну а потом - выпускной бал, с которым у Галюши связаны особые воспоминания. Он, понятно, проходил вечером. А на другой день Артему предстояло важное собеседование в институте.
И мама вдруг испугалась: а что, если он "сорвется", пойдет гулять до утра и провалится на собеседовании? Словом, в половине двенадцатого ночи она, не говоря мне ни слова, вышла на улицу, взяла такси и поехала в школу.
Бал проходил в актовом зале. Музыка, полумрак, мерцающие огоньки... Тему она увидела сразу. Он танцевал с девочкой. Та нежно склонила голову ему на плечо. И вот решительная мама в самый разгар танца подошла к сыну и сказала:
– Солнышко, надо ехать домой! Завтра - собеседование!
– Мам, ты подожди.
Она вышла. Когда закончился танец, показался Тема и спросил:
– Ты хочешь, чтоб я поехал домой?
– Сынулечка, да.
И они уехали.
– Я видела, что он безумно расстроен, - рассказывала мне потом Галюша.
– Но не услышала ни слова упрека.
Маришка потом ругала нас обоих: "Как вы могли? Выпускной вечер бывает раз в жизни!"
И мы до сих пор не знаем - права была Галюша тогда или не права...
Его отношение к маме было всегда очень трогательным. Еще в школе он экономил на завтраках, чтобы иногда принести ей в подарок гвоздичку. В 1981 году Артем учился на последнем курсе в МГИМО и его направили на трехмесячную практику в Лиму. В первом письме он спросил маму, какой у неё размер пальца. "Солнышко, выбрось из головы эти глупости", - написала она в ответном письме.
Но, вернувшись после практики домой, Артем вручил маме маленькое золотое колечко. Откуда он взял на это деньги, выяснилось в тот жедень. Галя купила и принесла домой бананы. Увидев роскошные гроздья, Артем побелел:
– Нет, только не это!
Оказалось, он целый месяц питался в Лиме одними бананами - они там дешевые, - чтобы скопить на колечко. А когда пришел покупать, выяснилось, что денег все равно не хватает, цена за месяц выросла.
Продавец, увидев, как расстроился парень, спросил:
– Для кого кольцо?
– Для мамы.
– Ну тогда уступлю.
Надо ли говорить, что у Галюши нет украшения дороже и любимей?
Уже будучи совсем занятым человеком, он всегда старался найти время, чтобы забежать к нам. И не появлялся без цветов для мамы. Когда слишком долго мы не виделись, Галюша прибегала к испытанному приему. У Артема был единственный заметный недостаток - он любил вкусно поесть. Вероника строго следила, чтобы он не набирал веса. Но если сын уже несколько дней не заходил к нам - что делать? А вот что. Галюша звонит Теме на работу, спрашивает - не зайдет ли он к нам сегодня или завтра.
– Мам, ну жутко занят! Дай дня три, разгребу дела и приду.
Тогда Галюша,
– Жаль. А я сегодня баранину парную купила. Хотела приготовить, как ты любишь.
Пауза на другом конце телефонной линии. Потом раздается смех и Тема говорит:
– Это меняет дело. Завтра в девять вечера.
Опаздывал на час. Но - приходил. Мы были счастливы.
В МГИМО Артем учился хорошо. На студенческой практике в советском посольстве в Перу он тоже зарекомендовал себя с лучшей стороны. В результате его распределили на работу "по первому разряду" - в МИД. В МГИМО есть своя "иерархия" распределений. На первом месте, конечно, работа в Министерстве иностранных дел. Для Артема даже сделали исключение - ведь он учился на факультете журналистики.
Но Тема это лестное исключение не принял. Пришел в деканат и отказался: "Спасибо, но я всегда мечтал быть журналистом".
Мне звонил удивленный декан, выговривал: "Ну как же так, ведь мы его в д и п л о м а т ы направляем, а он, видите ли, "мечтает быть жкрналистом"! Да в Управлении кадров МИДа за эту его "мечту" мне так всыплют!"
Но мы с Галюшей были абсолютно на стороне сына. Да и мечтали мы о его журналистском будущем вместе. Я всегда считал и до сих пор считаю журналистику самой интересной профессией в мире. И не представлял его чиновником - пусть даже и в очень престижном МИДе.
Нам с женой повезло в жизни с друзьями. И Артем вместе с Маришей чуть ли не запросто общался с легендарными людьми, которые бывали у нас дома. Иногда - со своими детьми, а мы с женой бывали у них - тоже иногда со своими чадами и у которых мы бывали со своими детьми - с Маришей и Темой. Роман Кармен, Константин Симонов, Юлиан Семенов, Аркадий Сахнин...
– это только самые близкие друзья. А было ещё много хороших знакомых - писателей, журналистов, пользовавшихся известностью и славой.
И не только в Москве, но и в Нью-Йорке - Норман Мэйлер, Артур Миллер, Лилиан Хеллман, Дик Кэветт, Мэри Хемингуэй (вдова "Папы") и многие другие.
И Артему к четырнадцати-пятнадцати годам, мне кажется, стало ясно, что вся удивительная жизнь этих людей, их известность, их слава, любовь к ним читателей, зрителей - десятков или сотен миллионов людей - основана не только на их таланте и не только на прекрасных человеческих качествах, таких, как честность, верность в дружбе, отвага (почти все они прошли войну), но ещё и на огромной, серьезнейшей работе, работе, работе...
Я, конечно же, рассказывал Артему о том, как Хемингуэй - его кумир уже к пятнадцатилетнему возрасту - работал у своей конторки, заменявшей ему письменный стол, каждый божий день с шести утра до часу дня без перерыва...
У нас на дачном участке, на Пахре, в самый солнечный, самый "прогулочный" или "купальный" день с раннего утра было слышно, как стучит на пишущей машинке Юлик Семенов, которого от нас отделял лишь легкий штакетный заборчик.
В Нью-Йорке, где мы жили "дверь в дверь и душа в душу" с Мэлором Стуруа - тогда корреспондентом "Известий", - я и Галя не уставали удивляться его работоспособности.
Да и моя собственная журналистская, писательская и общественная работа не оставляли большого времени для неги и ничегонеделания. Ни когда мы были в Америке, ни когда жили дома, в Москве.