Аська

Михайлов Игорь

когда-нибудь мы соберемся снова

и я про все, что видел, расскажу.

И вам, вольняшкам, эту вот поэму

на странную, на дикую для вас

и как бы экзотическую тему

прочту в тот мирный, в тот знакомый час...

Я вижу, вижу дорогие лица:

отец от умиленья прослезится,

а Сима будет к Аське ревновать... 37)

На керосинку чай поставит мать,

включим приемник... Станем отдыхать

и, сидя рядом, слушать

заграницу...

Надежда глупая! Пока лицом к лицу

ты не очутишься наедине с могилой,

все тлеешь ты с нелепо-цепкой силой...

Но чем я буду жить, коль ты придешь к концу?!

Эх, "заграница"!.. В жизни никогда

я не стремился, кажется, туда.

Так, посмотреть... Но навсегда - ну нет!

Казалось мне, что я б не смог привиться

на чуждой почве...В давней дымке лет

мне встретить бы пророка иль провидца,

который мне раскрыл бы этот ад

и предсказал весь горький путь дальнейший,

иллюзий не оставив ни малейших!

Как был бы я тогда укрыться рад

туда, где б жил, от злых судеб упрятан!

Успех, признанье - все пришло бы в срок...

Ну что ж, в Стокгольме, на Мальмшильнадсгатан,

нашелся бы подобный уголок. 38)

Но разве мог бы я туда попасть?

А с болтовней не влезть бы к волку в пасть:

прослышь об этом следователь мой

к десятому добавит пункт шестой! 39)

Вот я треплюсь - а долго ль до греха?

Я - вне России? Что за чепуха!

Да, я в аду, и умираю я

живой, здоровый - вяло умираю...

Там, в области потерянного рая,

чуть начата, осталась жизнь моя.

Как не умел я пользоваться ею,

как жить откладывал, не властен знать,

что буду тенью собственной своею

по телу брошенному тосковать...

Но, впрочем, лирика, ты тут не к месту:

ты, потеснясь, сюжету место дай.

...Итак, с мальчишества для нас прелестный,

в таежный край приходит Первомай.

Обычно в Октябри и Первомаи

нас выгоняли из барака вон,

то новую поверку затевая,

то учиняя генеральный шмон.

С безделья ль, от казарменнойли скуки,

чтоб жили в страхе божьем, может быть,

нам эти дни каким-нибудь кунштюком

старались непременно отравить.

Пока ж, в антракте между двух сюрпризов,

кто наверху, кто подохлей - тот снизу,

на нарах развалившись, кто как мог

остаток сил скудеющих берег

и развлекался: чтеньем дряхлой книжки,

бог знает как прорвавшейся в барак,

беседами о женах и детишках,

со дня ареста

канувших во мрак...

А Скорину бы новую поэму

писать положено в подобный час,

но что-то он лежит недвижно, немо,

свет вдохновения в очах погас...

На досках, как на роскоши дивана,

цигарку длинноствольную свернув,

кейфует праздно Полтора Ивана,

на полбарака ноги протянув.

Он на цигарку горестно глядел

и песню темпераментную пел:

"Там, в тропиках, средь жгучей атмосхверы,

где растет хвиник, ана'нас и банан,

там бродят тигры, леопарды и пантерры

под шепот па-альм, под хохот облизьян!"

Он с чувством пел, к овациям готовый...

Привез с собой он в лагерь целый воз

экзотики подобной густопсовой,

всех урок прошибающей до слез.

А дальше - о красавице во власти

соперников, готовящих ей гроб,

а дальше - про дымящиеся страсти,

экстаз любви и ревности озноб!

И скорбно думал Скорин: "Им-то ладно

им, видите ль, не удержать страстей,

а нам-то в нашей доле безотрадной

как быть с любовью тощею своей

нам, иллюстрацией к пеллагре ставшим,

оголодавшим и охолодавшим?"

Лежит он, вздохом нары сотрясает,

с такою миной - хоронить пора!

Он мазохистски сам себя терзает:

что было настоящим лишь вчера,

в прошедшем времени припоминает,

как будто где-то на краю земли

все это было, и века прошли.

Что ж, он от истины не так далек...

Чтоб убедиться в том могли вы сами,

прокрутим кинопленку перед вами

событий, от которых мир поблек.

Начнем, пожалуй, с главного удара,

а после досконально объясним,

что в самом деле приключилось с ним.

Короче, с Аськой - все. Свершилась кара.

Открытие такое - камень в темя!

Судите сами: будешь тут угрюм

он столько горьких передумал дум,

страданий выстрадал за это время!

Ведь не случайно, только он войдет,

она вдруг - как слепая и немая,

его речам елейным не внимает,

не травит анекдотов, не поет...

Презрительна и явно холодна,

коль обратится - разве лишь по делу...

Увы, как видно, Аська неверна,

увы, как видно, Аська охладела! 40)

Прости-прощай, блаженная страна,

где берега кисельные и млеко!

Так, хоть не в пушкинские времена,

стал прорезаться в Скорине Алеко.

Вдруг прояснилось: с самого начала