Ассасины
Шрифт:
— Думаю, он просто сумасшедший, — сказала сестра Элизабет. — Все время вспоминаю, что он мне тогда наговорил... Тогда мне казалось, он хочет меня предупредить, но все звучало чисто теоретически. — Тут она увидела, что к ним направляется Д'Амбрицци. И добавила: — Сегодня остаюсь ночевать в Ордене. По его просьбе. — И она кивком указала на кардинала.
— Хочу поблагодарить за то, что терпеливо выслушали еще одну мою исповедь, — сказал Д'Амбрицци. — Хотел внести ясность.
— Но вы на время совсем забыли об Инделикато.
— Не совсем так, Бенджамин. Простите, сестра, мне необходимо поговорить с этими господами. Я попросил Дрю Саммерхейса и его...
Элизабет ушла вместе с Саммерхейсом, и Д'Амбрицци обратился к Данну и Дрискилу:
— Хочу, чтобы вы прошли со мной.
— Как прикажете, — ответил Данн.
— Зачем это? И куда? — спросил Дрискил.
Д'Амбрицци вздохнул и посмотрел на часы. Была уже половина третьего ночи.
— В Ватикан. Мы должны повидать Папу.
Монсеньер Санданато брел в ночи куда глаза глядят. Начался дождь, но он его не замечал. В ушах стоял звон, сердце так билось в груди, что, казалось, вот-вот разорвется пополам. И еще казалось, он вовсе утратил способность мыслить.
Остановился передохнуть на площадке, там, где начиналась лестница. И не заметил высокого мужчину в черном дождевике и шляпе с низко опущенными полями. Тот затаился в тени.
Но вот монсеньер Санданато начал спускаться и не услышал шагов у себя за спиной.
Каллистий еще не спал, когда ему сообщили, что в приемной дожидается Инделикато.
— Пусть войдет. Потом посплю. И прошу не беспокоить.
Кардинал вошел и стоял перед ним, худой, измученный, мрачный. На груди висел тяжелый, усыпанный драгоценными камнями крест. «Малая толика фамильного наследства», — подумал Каллистий и улыбнулся про себя.
— К вашим услугам, ваше святейшество, — сказал Инделикато.
— Чего это ты такой кислый? — спросил Каллистий и позволил себе улыбнуться. Он лежал на постели, под спину подложены пышные подушки с монограммами. — Смотри веселей. Последнее, что хочет видеть умирающий во мраке ночи, так это кислую мину посетителя.
— Прошу прощения, ваше святейшество. Что я могу для вас сделать? Вы только прикажите.
— Тогда ответь-ка мне, Фреди, правда ли то, что я слышал о тебе недавно?
— Не понимаю...
— Мне говорили, будто ты антихрист, Фреди. — Папа тихо усмехнулся. — Правда ли это?
— Простите, ваше святейшество. Я вас не расслышал.
И вдруг Каллистий со всей пронзительной ясностью увидел свою комнату. Дождь за окном, письмо на постели, рядом с ним старый документ, тускло-желтоватый свет настольной лампы, на мерцающем экране телевизора с выключенным звуком идет футбольный матч. Он ощутил плотную ткань простыней, ощутил собственную руку, сжимающую край этой простыни, услышал шорох одежд Инделикато. Но он воспринимал все это лишь половинкой мозга. Второй его половиной он видел все, что происходило ночью в затерянной в снегах хижине, людей, застывших в ожидании, слышал завывание холодного ветра, слышал, как Саймон подбадривает их, ощущал запах оружия...
— А ты подойди поближе, Фреди, тогда услышишь. Это важно... — Он сжимал в пальцах древний пергамент. Казалось, он вот-вот раскрошится в прах. — Вот. Тут кое-что для тебя.
Кардинал Манфреди Инделикато приблизился к постели.
Наклонился взять документ. Увидел старинную сургучную печать.
Рука Каллистия бесшумно скользнула под простыни...
7
Дрискил
Я находился в самом сердце Ватикана, в Апостольском дворце. Вот
Д'Амбрицци деловито вышагивал впереди, мы с Данном поспевали следом. В приемной сидел за письменным столом священник-дежурный. Д'Амбрицци тихо сказал ему что-то, и он не двинулся с места. Мы вошли в спальню.
Странно, просто вошли в дверь без всяких формальностей. Без стука. Без доклада.
И вскоре выяснилось, что никто бы нам и не ответил.
Поперек постели лежал лицом вниз кардинал Инделикато. Совершенно неподвижно. Даже с расстояния десяти футов было ясно, что он мертв. Я просто отметил этот факт, не задумываясь о последствиях. Отец Данн торопливо перекрестился и выдохнул:
— Господи Иисусе...
Д'Амбрицци склонился над другим человеком, я не сразу его заметил. Каллистий лежал под одеялом, придавленный весом мертвого тела. Я подошел ближе.
— Ваше святейшество? — пробормотал Д'Амбрицци. — Вы меня слышите? Саль... это я, Саймон. — Он выждал, прислушался, затем приложил пальцы к запястью правой руки Каллистия и начал прощупывать пульс. — Он жив. Просто без сознания, но жив. Помогите мне.
Данн молча наблюдал за тем, как мы с Д'Амбрицци перевернули тело кардинала Инделикато на спину.
В спальне стоял полумрак. Телевизор работал, но с выключенным звуком. По стенам метались призрачные тени. На миг показалось, что находимся мы на сцене.
Д'Амбрицци включил еще две настольные лампы вдобавок к той, что стояла у постели. Окинул внимательным взглядом мертвое тело, потом взглянул на меня и на Данна.
— Этот человек скончался от сердечного приступа.
Из груди Инделикато торчала золотая рукоятка кинжала. Мы с Данном переглянулись.
— Да, так оно и есть, — сказал Данн. — Фигурально выражаясь.
— Обширный инфаркт, — сказал Д'Амбрицци и медленно вытащил кинжал из груди покойного. Потом достал из коробки на столике несколько бумажных салфеток и старательно вытер ими лезвие. Пересек комнату, выдвинул ящик бюро, положил туда кинжал. — Флорентийская работа. Великие были мастера. — И он задвинул ящик.
— Сердечный приступ не часто сопровождается таким обильным кровотечением.
— Вы не врач, Бенджамин, и не можете судить о том, в чем не разбираетесь. — Он снял телефонную трубку. — Прямая линия. Не связана с коммутатором Ватикана. — Он набрал какой-то номер, стал ждать. — Доктор Кассони? Это Д'Амбрицци. Вы еще не в пижаме, нет?... Вот и хорошо. Я у Папы. Он без сознания, но дыхание вроде бы ровное. Так что вам лучше подъехать и взглянуть. И да, вот еще что, Кассони... У меня здесь труп. Инфаркт. Расскажу все, когда приедете. Поторопитесь. И приезжайте один, без помощника. Поняли меня?... Вот и молодец. — Он положил трубку и снова взглянул на тело Инделикато. — Мы пока что еще не знаем, кого понтифик предпочел бы видеть своим преемником. Но ясно одно, Фреди он не доверял. Вы согласны? — Он стоял и смотрел на продолговатое бледное лицо своего врага. — Плакать по Фреди никто не будет. Он был сушим дьяволом, проклятый сукин сын, и получил то, чего заслуживал. Пусть теперь Господь Бог с ним разбирается...