Ассасины

Гиффорд Томас

— Что, болит? — Лицо Д'Амбрицци было скрыто в тени, что придавало ему таинственность.

— Да нет, не слишком. Я помолился перед сном. А потом проснулся, через час или два, и стал думать о смерти Пия.

Д'Амбрицци улыбнулся.

— Да, черный юмор. Какой-нибудь одаренный молодой богохульник мог написать очень смешную комедию.

Каллистий усмехнулся.

— А ты что думаешь о молитве? — С этими словами он осторожно опустился в мягкое кресло.

— Как говорит наш добрый старый друг Инделикато, вреда в любом случае не будет. Но вы наверняка смотрите на это по-другому. Что заставило вас молиться, Сальваторе?

Услышав

старое свое имя, Каллистий повеселел.

— То же, что при любой другой молитве. Страх. Эти убийства... — Он беспомощно пожал плечами. — Откуда начать? Как их остановить? Почему эти люди умирают? Зачем? Вот что важно. — Он поерзал в кресле, устроился поудобнее. Обезболивающая таблетка начала действовать. Д'Амбрицци молчал. — Когда мы познакомились в Париже во время войны, ты был само непокорство. Нет, пожалуйста, выслушай меня, не перебивай. Наверное, именно этим и произвел на меня впечатление, потому как я понимал: непокорство — это не для меня. Я слышал, что говорили люди, знал все, что они о тебе рассказывали. У тебя были связи в движении Сопротивления, ты помогал евреям выбраться из Германии, ты прятал их от фашистов...

— Исключительно с помощью рейхсмаршала Геринга, — вставил Д'Амбрицци. — Его жена, актриса, была наполовину еврейкой...

— Ведь это ты придумал прятать евреев в ящиках с углем в церквях?

— Ну, не так уж часто я это делал, Сальваторе.

— Вот что я хочу спросить тебя, Джакомо. Ты когда-нибудь испытывал страх? Боялся так, что хуже просто не бывает? Продолжал ли верить во время приступов страха?

— Во-первых, всегда есть что-то хуже. Всегда. И когда случались приступы страха, о вере я почему-то не думал. Просто всегда был слишком занят, придумывал выход. Страх... С возрастом, конечно, память начинает подводить. Да и испытывал ли я когда-либо страх? Не знаю, не помню. Возможно, был просто слишком молод и силен, верил, что непобедим и бессмертен.

— А вот это уже кощунство, кардинал.

— Воистину так! Но это наименьший из моих грехов. Вспомните старого Пия и все эти инъекции, вспомните, как он пытался обмануть смерть... Нет, конечно, я боялся. Был там один немецкий офицер, знакомый Пия еще с довоенных времен. Совсем молодой человек, без особой власти и влияния, но мне приходилось заходить к нему время от времени в управление. По долгу службы. Он знал Пия, они познакомились в Берлине еще до войны, и часто рассказывал, что лично представил кардинала Пачелли герру Гитлеру. Послушай, Д'Амбрицци, говорил он мне, теперь Пачелли стал Папой, а фюрер помнит, кто их познакомил. Он почему-то страшно гордился этим. Всякий раз, когда он вызывал меня к себе в кабинет, кстати, из окна его была видна Триумфальная арка, меня охватывал ни с чем не сравнимый ужас, прямо тошнило от страха. Тошнило до и после нашей встречи. Я очень боялся этого человека.

— Ты боялся того, что он может сделать с тобой, Джакомо?

— У меня почему-то засело в голове, что этот герр Рихтер может в любой момент выхватить свой «люгер» из кобуры и пристрелить меня. Или наставить на меня ствол и заявить, что я пытался покуситься на его жизнь. Да, я боялся, что Клаус Рихтер может меня убить. — Кардинал вздохнул, потом откашлялся. — Просто ради спортивного интереса. Они подозревали меня в помощи подпольщикам, но казнить священника — это вам не шутки!... Вещь весьма непопулярная, тем более в такое время, когда священники представляли лояльное население в оккупированной стране... Позже я начал

думать, что этот юный Рихтер был, должно быть, закоренелым лжецом. Ведь он был слишком молод, чтобы представлять Пачелли кому бы то ни было. Возможно, просто хотел произвести на меня впечатление. И да, я его очень боялся, Сальваторе.

— Тогда ты поймешь, что я чувствую. Ощущение такое, точно все мы оказались в списке подозреваемых в некой противоправной деятельности. Я в растерянности, Джакомо. Я не знаю, откуда начать, как найти выход... восемь убийств, ты только вдумайся!

Д'Амбрицци кивнул. Каллистий казался таким маленьким в этом длинном халате, таким больным и уязвимым. Таял просто с каждым днем.

— Вы не можете не бояться. Ведь это свойственно любому человеку.

— Я боюсь того, что происходит с Церковью. И за себя тоже боюсь... Боюсь умирать. Не все время, но иногда вдруг находит. Скажи, Джакомо, это постыдно, да? — Он на секунду умолк. — Только подумай, было время, когда ты хотел занять мое место.

— Это не совсем так, — ответил Д'Амбрицци. — Моя поддержка, должен признать, была чисто устной. А набрал я одиннадцать голосов. Это был мой потолок. Ну а когда начались разговоры о моей «незаменимости», поддержка резко упала. И я ничуть не жалею, честно. Я прожил хорошую жизнь, ваше святейшество.

— А как ты тогда голосовал, а, Джакомо?

— За вас, ваше святейшество.

— Почему?

— Считал, что вы этого заслуживаете.

Папа громко расхохотался.

— Ну, знаешь, эту фразу можно толковать двояко.

— Я в самом лучшем смысле, — улыбнулся Д'Амбрицци.

— Скажи-ка мне лучше вот что, только честно, — произнес после паузы Каллистий. — Что там затеял этот Дрискил? Что вообще он может? Знает ли об остальных жертвах?

— Нет. И вообще, чем меньше будет знать, тем больше у него шансов остаться в живых, верно?

— Разумеется. И потом, нельзя допустить, чтобы аутсайдеры влезали в дела Церкви. Если будет упорствовать, надо его остановить...

— Именно.

— Возможно, он устанет и сам оставит все это.

— Я тоже надеюсь. Но мне поначалу казалось, что это покушение убавит у него энтузиазма. Как выяснилось, я ошибался.

— Где он сейчас?

— В Египте, насколько мне известно.

— Мы ведь не знаем, когда они нанесут следующий удар, так?

— Нет, не знаем.

— Такое впечатление, словно ход времени остановился. Мы во взвешенном состоянии, едва сохраняем равновесие. Каков их замысел, Джакомо? Почему именно эти восемь человек?

Кардинал Д'Амбрицци задумчиво покачал головой. Каллистий отвернулся, взглянул в окно на сады Ватикана, залитые лунным светом.

— Скажи, ты боишься смерти?

— Я некогда знал одну женщину, она умерла совсем молодой. Незадолго до смерти мы говорили о том, что ее ждет. И это она утешала меня, ваше святейшество. Взяла за руку и сказала примерно так. Когда придет время, ты должен узнать в смерти своего лучшего и последнего друга. Никогда не забуду этих слов.

— Эта женщина была святой! Была наделена мудростью... а мне ее не хватает.

Папа медленно поднялся, по всему было видно, что мысли его блуждают где-то далеко. Кардинал бережно обнял его за плечи, подвел к окну, и они долго стояли, глядя в ночь. Слова им были не нужны. Внизу, среди деревьев, брел по тропинке одинокий священник, то выскальзывал из тени, то снова погружался в нее, двигался неслышно, то пропадая, то появляясь, как фантом, как убийца...