Ассистент
Шрифт:
Я сидел на переднем сиденье рядом с водителем, режиссер с оператором вольготно расположились в салоне. Как только машину перестало трясти на ухабах плохой сухопутной дорога, оба завалились спать до улуса Баяндай, где мы собирались пообедать.
Поль Диарен на правах старшего по званию с комфортом лег на заднее, самое длинное сиденье. Под голову пристроил сумку, даже ботинки снял и вытянул ноги.
Ганс Бауэр спал на следующем, более коротком, тройном. Его ступни в белоснежных носках торчали в проходе.
Меня
— Андрей! — позвал он меня по имени, впервые, кстати. Как зовут его, я не знал.
Оторвался от равнодушного лицезрения скалистых берегов Ольхона да время от времени попадавшихся маломорских островков.
— Что?
— Помнишь похороны черного шамана?
— Конечно.
— Так вот, я на них не ходил.
Я пожал плечами. Не ходил так не ходил, мне-то какая разница?
— И когда бурят не из местных в яме задохнулся, я в стороне стоял, не участвовал! И на фальшивую могилу богдо Чингисхана тоже не поднимался!
Он говорил торопливо, эмоционально, будто оправдываясь передо мной за какую-то известную ему одному провинность.
— Ну и что?
— Я никаких запретов не нарушал, даже когда маленький был и несмышленый! А сегодня утром на скалу к Монгол-Бурхану сходил, побрызгал!
— Буханул на дорожку? А постов ГИБДД не боишься?
— Да не пил я, пригубил только! Говорю же: побрызгал — Вечному Синему Небу, Шубуун-нойону, хозяину Ольхона, конечно, Эрлен-хану, владыке Нижнего мира, и всем-всем духам — предкам шаманов и шаманок, покровителям Ольхона и Байкала! Целую бутылку водки разбрызгал! — После паузы добавил, вероятно, для убедительности: — Ноль семь литра!
— Слюной не захлебнулся?
Бурят шутки не воспринял, не улыбнулся даже. Повторил тусклым голосом:
— Я запретов никаких не нарушал, ты это, Андрей, учти.
Я психанул: исповедуется, блин, будто священнику…
— Почему ты мне все это говоришь? Я-то здесь при чем?
Шофер не ответил, вцепился в баранку, аж подался вперед к лобовому стеклу, всматриваясь в ледяную дорогу, покрытую сантиметровым слоем воды. Правильно, чем языком зря трепать, пусть лучше обязанности свои прямые выполняет, на дорогу смотрит. А то, ишь, разговорился…
Случались в моей жизни предчувствия, и не однажды, но на этот раз — никаких…
Водитель смолк, режиссер с оператором спали. Кто-то из них то ли посвистывал горлом, то ли похрапывал фальцетом, тоненько. А я не то чтобы задремал, отрешился как-то. Любое однообразие наскучит, даже если это череда красивейших, не изгаженных еще человеком видов байкальских берегов. Тем паче теперь мы находились где-то посередине пятикилометрового пролива Ольхонские Ворота, и материковый берег едва чернел впереди, а вокруг вода, вода и вода, сверкавшая в лучах почти уже полуденного, высокого солнца.
И жемчужные веера брызг
И волна за кормой, убегающая назад к Ольхону, вспять нашему движению от него.
И ни единого автомобиля на горизонте, ни ледяных торосов, ни островка…
Глаза слепило, я их закрыл, но солнечный свет все равно пробивался сквозь тонкую кожу век. Сон не пришел, навалилась полудрема-полуоцепенение. Поэтому, когда случилось то, что случилось, я не сразу понял, сон ли мне очередной идиотский снится, или наяву я слышу нарастающий треск льда, истеричный вопль водителя и рев автомобильного двигателя, когда педаль газа вдавлена до предела…
Я открыл глаза. Если опустить злополучный треск, визуально ничего не изменилось, только скорость увеличилась вдвое, но черная береговая линия впереди не думала приближаться. Все те же полтора-два километра, не меньше.
Под слоем воды было не понять, насколько крепок лед впереди и мчимся мы к спасению или к гибели.
Водитель кричал не переставая.
Лед трещал все громче и вдруг перестал, но и движение резко замедлилось, а через мгновение прекратилось вовсе. Я понял, что мы оказались на свободной ото льда воде.
Машина стала медленно погружаться.
Вцепившись в руль, орал оцепеневший бурят.
— Дверь открывай! — прокричал я и сам схватился за Ручку.
Вода поднялась почти до ее середины, дверь открывалась с трудом. Но открылась-таки… Вода хлынула внутрь, сразу залив ноги чуть ниже коленей, и ее уровень неуклонно продолжал повышаться.
Я оглянулся назад. Немец сидел, поджав ноги в белых носках, и тупо наблюдал за происходящим. Француз вообще не проснулся.
— Дверь открывай! Дверь! — прокричал я немцу.
Он закивал, но, мне показалось, мало что понял.
— И француза буди!
Немец посмотрел на заднее сиденье.
— Поль, штейт ауф!
— Двери сперва, дурак, не откроешь потом!
Теперь проснувшийся француз сидел, поджав ноги, и тупо смотрел на воду, которая поднялась уже до сиденья. Когда до него дошел смысл происходящего, он, сменив замолчавшего полминуты назад бурята, заорал на одной высокой ноте:
— Л-а-а-а-а!!!
Немец возился с дверью.
Вода залила сиденье.
Бурят все-таки выдавил свою дверь и полез в воду.
Вода поднялась выше пояса сидящего человека. Я все еще сидел. Чего я ждал?
Француз вместе с немцем возился с дверью. Что там у них за проблемы? Она же вбок открывается, вода не должна мешать. Да и нормально она раньше функционировала. На суше…
Дверь наконец пошла в сторону.
— Прыгайте в воду! — орал я. — Плывите к берегу!
Хороший совет. Во-первых, они меня не понимают, и не одного меня. Они никого и ничего не понимают. Во-вторых, на уровне поверхности воды и береговой линии-то не разглядеть…