Ассистент
Шрифт:
Борис встал, хлопнул меня по плечу. Хорошо хоть не топором. Его он держал в другой руке.
— У тебя же, Андрюха, компьютер дома стоит! Зайди в Интернет, набери в Яндексе «Хужир», все и узнаешь! Я тебе без надобности!
Я на дешевую провокацию не поддался. В Интернет и без советчиков схожу. Вот только неизвестно, есть ли там что-нибудь для меня интересное. Так что, Боря, давай, колись!
— Что потом с графитовыми разработками стало? — спросил я.
— Не знаю точно, вроде сгорело там все дотла… Причины не спрашивай,
— А с поляком что?
— Поляк вступил в Евросоюз. Через триста лет. Раньше не приняли! — Боря хохотнул. — Дел у меня больше нет, как про поляков всяких тебе песни петь! Ладно, пошел я работать, а ты слепки посмотри да выпей водки за себя и за меня. Раз я сам не могу…
Положив топор топорищем на плечо, Борис вышел, а я взял в руки верхний слепок. Обычный. Видел я такие не раз. На гладкой внешней поверхности — отпечатки Борькиных пальцев. На внутренней — посмертная маска и без того мертворожденной глиняной головы. Приплюснутый нос, сжатые тонкие губы, монголоидные, острые скулы, низкий лоб — все на месте. Следующий слепок был точно таким же. Борис перестраховался, сделал несколько одинаковых, чтобы выбрать лучший.
Третий был с затылка. Там вообще смотреть не на что — ровная округлая поверхность, и все.
Аккуратно вернув слепки в неинтересную кучу, я налил себе интересной водки в стакан на два пальца. Выпить не успел. Потому что в дальней комнате дико закричал Борис, а над моей головой взорвалась электрическая лампочка, и стало темно. Не знаю, какое событие произошло раньше, какое позже. Для меня они случились одновременно.
Вопль был настолько истошным и жутким, что я выронил стакан. Он ударился дном об пол и не разбился. К несчастью.
Борис продолжал орать. Что там с ним произошло? Я был напуган. Встал.
В темноте сделал шаг по направлению к выходу.
Наступил на стакан, потерял равновесие, но не упал — ухватился за край стола.
Нащупал в кармане газовую зажигалку, достал, крутанул колесико…
Борис орал.
Глиняная голова укоризненно смотрела на безбашенного Буратину. Странно. Мне казалось, что раньше, до темноты она стояла по-другому, к Буратине затылком. Эта идиотская мысль промелькнула и исчезла, спугнутая очередным криком Бориса.
В тусклом дрожащем свете я посмотрел под ноги — дважды на одни грабли не наступаю. Перешагнув стакан, быстро, насколько это возможно, пошел на Борькин голос, прикрывая хилый газовый огонек ладонью.
Я вышел в коридор. Везде было темно. Это что же, перегорели все лампочки разом? Но так не бывает! Так было.
Борис перестал орать, начал, стеная, материться. Значит, будет жить, по крайней мере. Значит, не смертельно.
— Ан-дре-ей! — заорал Борис.
— Иду! — отозвался я.
— Скорей! Скорей, давай, мать твою… так… растак… — И так далее, и тому подобное. Пока я не дошел, он фразы не закончил.
Что там с ним, Господи?
Я не мог бежать в
Борис лежал навзничь в комнате-мастерской на куче древесного мусора. Из голени его левой ноги хлестала кровь. Ее было много, целая лужа. Она растеклась по полу, и на ее поверхности плавали опилки. Глубину раны было не определить, а о ее внушительных размерах давала представление разрубленная штанина — сантиметров пять, не меньше.
Ладно, нога… Я почему-то готовился к худшему… К чему худшему? Я не знал, но, увидев разрубленную ногу, — отброшенный топор лежал поодаль… увидев ногу, я успокоился. Равнодушно даже как-то стоял и смотрел. И Борис перестал материться, повернул ко мне голову. Он хотел что-то сказать, но в этот момент газ в зажигалке окончательно иссяк и тусклый огонек погас. Боря разразился новой порцией матерщины.
Полной тьмы в городе не бывает. Из окон дома напротив, из соседних окон в комнату падал свет, и его бы хватило, если бы глаза успели привыкнуть. Они не успели. Я ничего не видел. Я видел, как кровь, пульсируя, вытекает из резаной раны на голени. Я не мог этого видеть. И все же видел.
Борис материл меня, топор, бурхана, Христа и Гришу Сергеева, а также всех без исключения матерей наших. Досталось не поровну. Матерям, Христу и Сергееву — больше.
— Боря, заткнись, не богохульствуй. Скажи лучше, есть у тебя в доме свечи? И еще бинт. И жгут.
Борис прервал тираду, задумался.
— В ящике кухонного стола, кажется, есть свеча.
— Спички?
— На столе где-то.
— Бинт и жгут?
— В столе есть веревка, а бинт… может, и есть, не помню.
Глаза к темноте привыкли быстро. Света из соседних окон действительно хватало. На кухню я возвращался быстрее, чем шел сюда с зажигалкой.
В столе нашел моток бельевой веревки и оплавленную с одного конца, почти целую свечку. Спички лежали рядом с Буратиной. Покуривает, вероятно, сорванец…
Запалил свечу.
Прихватил со стола нож, испачканный печеночным паштетом.
Бинт даже и не искал, разорвал на полосы чистую простыню из комода.
Пока перетягивал веревкой ногу выше колена, зазвонил телефон. Проигнорировал. Звонил долго.
Ниже веревки стал резать ножом штанину.
— Что ж ты штаны, сука, портишь? — подал голос Борис.
Его я тоже проигнорировал.
Действовал, как автомат, бездумно, но целенаправленно.
Рана была по виду глубокой. Не знаю, повреждена ли кость? Вероятно, повреждена. Когда поднял ногу, Боря выматерился в мой адрес:
— Что ты, сволочь, делаешь?
Я бинтовал ногу. Как мог.
На поверхности простыни заалело мокрое пятно.
Оторвал новую полосу, намотал еще. Пятно проступало все равно.
— Боря, я «скорую» вызову.
— Не надо, помоги лучше до дивана дойти.