Астролог
Шрифт:
– Все-таки как же это было? Одни говорят, пустил пулю в рот, другие – пулю в сердце.
– Эбе отравилась, – сказала девица. – Мне говорил Кемпка, он выносил ее в сад.
– Там будто бы вчера расстреляли Геринга, – сказал капитан.
– Вздор! Господин «райхсфельдмаршал» давно ускакал в Каринголл.
– Верно, чтобы еще раз нацепить на Эмми все бриллианты, – вставила девица. – И что он в ней нашел! Она
Подполковник засмеялся.
– Хороша будет защита и хорош защитник! «Ни один снаряд не упадет на территорию Германии»… Что, тот еще горит?
– Час тому назад еще горел, – сказал капитан. – Я издали видел. Они были завернуты в белое, но его черные брюки торчали. Ужасный запах, я убежал.
– Простите, кто горит? Я не понимаю, – робко спросил барышню Профессор. Голова его совершенно не работала. Подполковник повернулся к нему, точно лишь теперь его заметив.
– Ш-шикельгрубер, – с удовольствием сказал он. – Ш-шикельгрубер с супругой. Monsieur et Madame Adolphe Schickelgruber.
– Какие события, ах, какие события! – грустно повторил капитан. – Но увидите, придет новый Кант, и все станет ясно как день.
В кантине, где было много людей, находился покровительствовавший Профессору сановник. Он с жадностью что-то ел. Увидев Профессора, он приветливо помахал ему рукой. Хотя о бегстве в Швейцарию больше не приходилось думать. Сановник крепко пожал ему руку – совершенно как равный – и даже не спросил его, как он оказался в этом убежище. Теперь в самом деле удивляться ничему не приходилось. Он был как тот итальянский фашист, который говорил, что его мог бы удивить только беременный мужчина: «все остальное я видел».
– Каковы дела, а? – сказал он и сгоряча объяснил, почему опоздал и не простился с Гитлером. Впрочем, тотчас пожалел о своих словах, перевел разговор, сообщил, что сейчас уезжает опять на фронт. – А вы, оказывается, были во всем правы, – смеясь, сказал он.
– В чем я был прав?
– Не вы лично, а вы, астрологи. Гитлер как раз на днях послал За своим гороскопом, и оказалось, что звезды все предсказали: его приход к власти, войну в тысяча девятьсот тридцать девятом году, два года блестящих побед, а затем тяжелые поражения.
– Небесные светила никогда не ошибаются.
– Правда, в гороскопе еще говорилось, что в апреле тысяча девятьсот сорок пятого года Гитлер одержит полную победу над всеми, – продолжал сановник. – Сделайте одолжение, дайте мне еще бокал пива, – ласково обратился он к проходившему буфетчику. По-видимому, он начинал новую главу жизни как простой рядовой, самый обыкновенный человек. Буфетчик презрительно взглянул на него и прошел дальше, ничего не ответив. Лицо сановника дернулось, но он тотчас снисходительно улыбнулся с видом Наполеона, терпящего оскорбления по пути на Святую Елену.
– Значит, аэропланы еще летают? – спросил после некоторого молчания Профессор.
– Какие аэропланы?.. Помилуйте, фронт сейчас у Ангальтского вокзала. Но подземная дорога еще действует, мы по ней возим солдат, продовольствие и даже артиллерию… Вы живете в западной части города? Я тоже. Хотите, поедем вместе? Мы сядем в вагон с солдатами и вернемся назад с ранеными в район Курфюрстендам… Скажите, у вас должны быть знакомые евреи, а? Вы ведь знаете, я никогда не был антисемитом и даже как-то говорил Гитлеру, что нам вредит его антисемитская политика… Между нами говоря, он был не совсем в своем уме, – доверительно сказал, по привычке понизив голос, сановник. – Если бы вы знали, что он выделывал в последние дни! Мне рассказывал генерал Штейнер. В своих приказах он нес совершенный вздор, грозил казнью всем и каждому, хотя больше никто не считался с его приказами и угрозами.» У вас, наверное, найдутся знакомые евреи? Или хоть социал-демократы? Не все же погибли.
– Но как пробраться к подземной дороге?
– Я не знаю как. Десять минут могу вас здесь подождать, больше не могу.
Профессор, все пошатываясь, побежал по коридору. Из боковых комнат поспешно выходили люди с чемоданчиками, несессерами, узелками. В своей каморке Профессор схватил кожаную тетрадь, подобрал упавший носовой платок и выбежал. Дверь уборной была отворена настежь. Там в башмаках, надетых на босу ногу, стоял старший из его соседей по каморке. Он бросал в раковину белые чулки.
1947