Астроном
Шрифт:
Шесть больших кораблей, видимо броненосцев, отделились от эскадры, и ушли за мыс Ляотешань. Вскоре оттуда раздались залпы и на горах показались султаны разрывов. Тут же наши броненосцы «Ретвизан», «Цесаревич» и «Пересвет», стоявшие у входа в гавань открыли ответный огонь. Стреляли через сопки, как объяснили мне матросы, перекидным огнем. Где-то на Ляотешане есть наш наблюдательный пункт, и оттуда по телефону сообщают о результатах стрельбы. Наверное, огонь наших броненосцев оказался очень действенным, потому что японские корабли вскоре показались из-за мыса и, усиленно дымя всеми трубами,
Три орудия башни, в которой я находился, стреляли с перерывом в две-три минуты. После каждого выстрела башню наполняли густые клубы дыма, от раскалившихся стволов несло жаром. Матросы сбросили бушлаты и работали в одних тельняшках. Перед выстрелом комендор подавал знак, мы затыкали уши и открывали рты, но все равно грохот был невероятный. Я бросился помогать матросам, откатывал в сторону стреляные гильзы и укладывал их в ящики.
Стрельба продолжалась с четверть часа, затем японцы развернулись и ушли в море. От наступившей тишины заложило уши, слух вернулся минут через двадцать. Комендор башни, бравого вида моряк с пышными ржаными усами и голубыми блестящими глазами подошел ко мне и пожал руку.
– Молодец, Абрам! Хоть ты и адмиральский любимец, но грязной работы не чураешься!
Его слова произвели на меня впечатление, не меньшее, чем выстрел из орудия. Меня считают адмиральским любимцем? Почему? Кто так решил? И тот, кто это предположил, почему он так предположил?
Впрочем, для такого домысла есть достаточно оснований. Действительно, на «Петропавловск» я попал по прямому указанию адмирала, приехал вместе с ним и сразу получил должность первой трубы. Для возникновения слуха этого довольно.
К пяти часам дня срочно собрали оркестр. Мы выстроились на палубе, и когда к борту подвалил катер, грянули «Боже, царя храни». По трапу легко взбежал высоченный капитан второго ранга, поздоровался с адмиралом, кивнул выстроенному почетному караулу и вместе с Макаровым поднялся на мостик. Он прошел возле меня на расстоянии вытянутой руки, и я сумел хорошо его рассмотреть. Во всех его движениях, осанке, повороте головы, улыбке, чувствовалось благородство.
Когда мы вернулись в кубрик, я выяснил, что капитан – только что назначенный начальник военно-морского отдела в штабе командующего флотом, великий князь Кирилл Владимирович. Впервые мне довелось увидеть так близко члена императорской фамилии. Впечатление он производил очень благоприятное.
Жизнь моя потихоньку вошла в новое русло, и я снова могу повторять Учение.
«Тот, кто видит место, на котором произошли чудеса для народа Израиля, произносит: „Благословен совершивший чудеса для предков наших на этом месте!“ Тот, кто видит место, на котором было уничтожено идолопоклонство, поизносит: „Благословен искоренивший идолопоклонство в нашей стране!“»
16 марта
Восход солнца в Порт-Артуре производит на меня такое сильнейшее впечатление, что я тихонько поднимаюсь до света, выскальзываю на палубу и, приготовив
Макарова матросы любят, о нем идет слава «отца солдат». С его появлением бессмысленная муштра поуменьшилась, да и зуботычины, ранее щедро рассыпаемые офицерами, сошли на нет. Комендор уверен, что Макаров задаст жару японцам. Вот только закончится ремонт «Ретвизана» и «Цесаревича», как адмирал выведет эскадру в море и будет гнать корабли Того до самой Кореи.
Сегодня утром я удобно облокотился на борт и так залюбовался восходом, что не услышал шагов за спиной. Чья-то рука легла мне на плечо, я обернулся и увидел адмирала. Отпираться было бесполезно, я вытянулся во фрунт и стал ждать решения своей судьбы.
– Восход наблюдаешь? – спросил адмирал.
– Так точно, ваше высокоблагородие, – сказал я, стоя по стойке смирно.
– Можешь называть меня Степаном Осиповичем, – сказал Макаров. – И стань вольно, не тянись.
Он помолчал с минуту, глядя на алеющие вершины сопок.
– Ты знаешь, Абрам, я еще ни разу не слышал такой пронзительной трубы, как твоя. Словно ангелы спускаются с небес и призывают меня трубным гласом. Ты, наверное, станешь большим музыкантом, если переживешь эту войну.
В это время на одном из миноносцев, готовящихся к очередному рейду, стали выбирать якорную цепь. Ее скрежет отчетливо разнесся над спящей гаванью, и в повторяющихся звуках ложащейся на барабан цепи мне послышалась мелодия. Наверное, я слишком явно прислушался, Макаров огладил бороду и спросил:
– Поет? Цепь поет?
– Да, Степан Осипович. И цепь, и деревья и гавань, и каждый камушек поют славу Создателю. Я уже несколько дней пробую услышать, что поют сопки, но никак не получается.
– Да ты, братец, поэт, – улыбнулся Макаров. – Ну что ж, логично получается, чтобы так играть на трубе, нужно быть поэтом. А песня сопок, – он снова огладил бороду, – скоро мы пойдем в бой, и там ты услышишь совсем другие песни. Будем надеяться, что твой Бог спасет и сохранит тебя.
Он ушел, я занял свое место на мостике и, как обычно, протрубил зорю, словно читая утренние благословения. Я был уверен, что наш короткий разговор никто не заметил, ведь экипаж еще спал, а вахтенные находились на другой стороне броненосца. Но после завтрака, когда мы отрабатывали приемы скоростной стрельбы, ко мне подошел комендор.
– Петром меня зовут, – сказал он, протягивая руку.
Забавно, ведь до сих пор для общения со мной ему вполне хватало окрика «эй», а уж себя-то он требовал называть только «комендор»!
Выглядел он весьма живописно, и я невольно залюбовался им. Наглаженные брюки, заломленная бескозырка, без единой морщинки форменка, сияющий белизной трехполосный гюйс, роскошные усы. Так выглядели бравые моряки на плакатах, призывающих бить япошек без пощады и разбора.
– Заходи вечор ко мне в кубрик, – предложил комендор. – Чаю попьем, побалакаем.