Аствац, инчу амар !

Нодар Владимирович ДУМБАДЗЕ

АСТВАЦ, ИНЧУ АМАР!

Рассказ

Перевод З. Ахвледиани

Дядя Геворк умер неожиданно. Сперва он встал, поднес левую руку к виску и произнес пропавшим вдруг голосом:

– Слышь, Мито, со мной, кажется, все...

Потом сел, поднял вверх лицо с расширенными от изумления глазами, "Аствац, инчу амар!" - проговорил по-армянски, уронил седую голову на шахматную доску и... кончился с зажатой в руке моей черной ладьей.

Дяде Геворку было лет сорок, сорок пять. Жил он в нашем дворе, в одной комнате,

с женой и дочерью. Дочь его, писаную красавицу Нелли, в послевоенный год увел Трубка-Гогия из Сванетского квартала. По воскресеньям Нелли навещала родителей. Весь день бабка Анетта и дед Геворк наслаждались, лаская внучка. Вечером Нелли возвращалась к мужу.

Мы с мамой поддерживали с дядей Геворком более чем доброе соседство. Дело в том, что когда Трубка-Гогия похитил Нелли, никто, кроме меня, не заступился за нее, не погнался за похитителем. Обошлось мне это в добрый синяк на глазу да в два унизительных пинка в нашем же дворе, но зато я навсегда заслужил любовь, доверие и симпатию дяди Геворка и тети Анетты. Симпатия эта со стороны дяди Геворка выражалась в том, что ни с кем, кроме меня, он в шахматы не играл. Турнир устраивался почти ежедневно и протекал по установленному порядку: белыми играл я, проигравший выставлял две бутылки "саперави" и закуску, в которой, как правило, доминировала красная редиска. Возвратясь с работы, дядя Геворк обедал, затем устраивал "мертвый час", потом, облачившись в пеструю арестантскую пижаму, выходил во двор и, задрав вверх голову, звал мою маму:

– Глубокоуважаемая сударыня, почтенная Анико, вернулся ли с лекций ваш чокнутый Капабланка?

– Вернулся, вернулся, - отвечала мама.

– В таком случае, если он не занят, как обычно, творческим трудом, передайте ему, что ваш сосед Ботвинник просит его оказать честь, уделить из золотого фонда своего драгоценного времени несколько минут и...

– Ладно, ладно, отсохни твой язык! Чем трещать и мудрствовать по-грузински, выучил бы, несчастный, хоть одно армянское слово, был бы человеком, а то не поймешь, кто ты! Ни то ни се!
– отвечала мать, потом звала меня: - Спускайся вниз, приглашает твой свистун!

Не было на свете человека сладкоречивее и рассказчика интереснее дяди Геворка. В шахматы мы играли во дворе, у самых дверей его комнаты. Я спускался вниз, подсаживался к шахматной доске с расставленными уже фигурами и протягивал руку дяде Геворку:

– Баров!*

Дядя Геворк не отвечал. Он дожидался моего первого хода, затем делал ответный ход, записывал его и лишь после этого здоровался со мной за руку:

– Здравствуй. Дав-давбасэ** идет?

_______________

* Б а р о в!
– от армянского "барев" - здравствуй!

** Д а в-д а в б а с э - удвоение, утроение ставки при игре в

нарды.

– Нет!

– Соседи, будьте свидетелями, дав-давбасэ не идет!
– обращался дядя Геворк к занятым своими делами соседям во дворе. Те равнодушно кивали головой. Прежде, бывало, соседи роились, словно пчелы, вокруг нас, но потом им надоели наши бесконечные споры и препирательства,

и они постепенно охладели к нашим шахматным баталиям. Теперь я и дядя Геворк пользовались во дворе полной автономией, и это доставляло нам удовольствие.

– Товарищ Геворк Артавазович, почему вы записываете ходы?
– начинал я придирки.

– Так положено!

– Я ведь не записываю?

– Должен!

– А я не умею.

– Значит, ты неуч. Дай-ка я запишу твой ход, а ты поставь крестик или же приложи отпечаток пальца.

– Какой еще отпечаток? Что я, заключенный?
– слово "заключенный" я произношу с ударением - дядя Геворк в свое время побывал в плену и напоминание о тех днях расстраивает ему нервы. Но делаю я это не со зла волнуясь, дядя Геворк начинает допускать ошибки, и у меня появляются шансы на выигрыш.

– Но, но, сопляк, без намеков! Я ведь не напоминаю тебе о двойках по политэкономии, планированию, статистике, праву и диалектическому материализму.
– Дядя Геворк по пальцам пересчитывает предметы университетского курса.

– Ты, что ли, учишься вместо меня? Как же я перехожу с курса на курс?

– Вот именно - как?
– смеется дядя Геворк.

– Где это ты получил такое образование? Не в плену ли?
– щурю я глаза.

– В каком еще плену?
– цедит дядя Геворк сквозь зубы и испуганно оглядывается.

– А в таком! От Навтлуги до самого Ростова с поднятыми руками кто вместо "ура" орал "хайль Гитлер"? Не ты?

– Геворк, ты человек мудрый. Не обращай внимания на этого сопляка, иначе схлопочет он от тебя пощечину, а это не к лицу тебе, - предупреждает дядя Геворк сам себя и делает ход, от которого меня бросает в жар.

– Ва-а-а, вот это ход!
– хватаюсь я за голову.

– Армянский ход!
– уточняет дядя Геворк.

– От изменника Родины иного я и не ожидал.

– Слушай, парень, почему я изменник Родины?
– встает дядя Геворк.

– Потому, что сдался Гитлеру!

– Я один, да?

– А ты на других не кивай!

– Так я же был вместе с другими! Шах! Что же мне оставалось делать? Убери руку, это моя фигура!

– А ты вышел бы и заявил: "Товарищ Гитлер, я не могу быть заодно с этими трусами!" Почему не объявляешь "гардэ"?

– Болван, королю "гардэ" не объявляют... Хорошо, а что дальше?
– Дядя Геворк садится.

– Да, так и сказал бы: "Я не могу быть заодно с ними, я свою цветущую, красивую..."

– Знаешь что? Я помню тебя вот с такого возраста, - дядя Геворк показывает кончик мизинца, - и всегда ты был обезьяной, ничего в тебе не изменилось. Плевал я на Дарвина и его эволюционную теорию! Человека из тебя не получится! Вот ты здесь, наглядное пособие. Какая же тут эволюция! Тьфу!

– Значит, ты не изменник Родины?
– не отстаю я.

– Я был бы таковым, если отвел бы Гитлера в сторону и шепнул бы ему, как Иуда: "Товарищ Гитлер, товарищ Сталин скрывается в Гефсиманском саду!"