Ася

Иголкина Леля

На стол, в точности перед моим носом укладывается ярко-зелёная купюра со словами благодарности, написанными моей рукой.

— Мы обговорили… — пытаюсь что-то там начать, но получаю своеобразный удар под дых.

— Это поведение, как минимум, детское, а как максимум, глупое. Последнее определение, между прочим, никак не связано с возрастом. Поэтому я спрашиваю еще раз: «В чем дело, женщина?».

— Прошу отсрочку, — поднимаю голову, безумным взглядом стопорюсь на магнитном держателе для ножей, расположенном как раз на уровне моих глаз.

— Отсрочку? — его рука встречается сама с собой у меня на животе. — Ася, ты боишься?

— Нет.

—

Мы уже были вместе, — шепчет где-то рядом, предусмотрительно уложив подбородок на мое плечо.

— Мне было больно.

— Потому что это был наш первый раз. Маленькое возбуждение и, вероятно, эгоистичное бешеное желание. Признаю — моя вина. Но…

— Все не так! — трезвоню, пытаясь в чем-то оправдать его или просто оправдаться.

— Смотри!

Еще один, теперь уже большой, листок проскальзывает между нами и с небольшим пружинящим подскоком укладывается рядом с тем номиналом, который муж, словно в назидании за что-то, бережно хранит.

«Красов Тимофей Константинович» — четкий черный шрифт разрезает напичканную водяными знаками гербовую бумагу. Я вижу дату и место, страну и город, рождения нашего с ним сына. Все четко, аккуратно и надежно выверено.

«Отец, Красов Константин Петрович» — соответствующая графа заполнена мужскими данными, которые я с недавних пор выучила наизусть.

«Мать, Красова Ася Олеговна» — это я? Я? Я, утратившая девичью фамилию, но получившая статус молодой жены и матери его ребенка.

— Все законно, синеглазка. Сын мой, а ты моя жена. У нас в этом документе одна фамилия и общий интерес.

— Я понимаю, — еле слышно произношу.

— Не нужно бегать, прятаться, скрываться. Давай договоримся, как говорят, на берегу, что будем действовать в согласии и только в интересах камерного общества, нашей собственной семьи.

— Но… — повернув голову, вполоборота говорю, о чем-то начиная.

— Будем обсуждать всё! Ты слышишь? Всё, без исключения.

— Да.

— Ничего не станем скрывать друг от друга, отбросим недомолвки, начнем общаться и прекратим использовать язык головоломок и загадок. И прятаться не надо. Я все равно найду, девочка. Прояви почтение и сделай скидку на мой возраст. Я уже не так силен в разгадывании этих милых ребусов, шарад и гребаных кроссвордов. Более того, я мужчина. Не то чтобы я не люблю флирт и не тащусь от вашего женского кокетства, но есть вещи, например, семья, в которых я хотел бы слышать четкую и выразительную речь, чтобы знать твою позицию. Мы, мужчины, Мальвина, предпочитаем не эзопов язык или общение посредством жестов и перемигиваний через плечо. Что-то не нравится, говорим об этом прямо и стараемся исправить то, что всем мешает жить. Ты согласна?

— Да.

— Научимся доверять друг другу.

— Я понимаю. Я не ребенок.

— Любви нет, Ася. Не нужно строить воздушные замки. А я предпочитаю жить в реальности и улучшать то, что есть. Поверь, пожалуйста, так будет проще для всех. Мы несем ответственность за маленького парня. Я, вероятно, снова накосячил и не сказал тебе, как сильно благодарен за того, кого ты неожиданно мне подарила. Сейчас исправлюсь. Сейчас-сейчас. Итак, жена, спасибо за сыночка. Спасибо, синеглазка.

— П-п-п-пожалуйста, — основательно теряюсь, поэтому немного заикаюсь и задушенно хриплю.

— Я не доверяю словам, но меня заботят характер действий и адекватность восприятия. Я ведь не юный принц и белого коня, к тому же, у меня нет. Однако я умею зарабатывать, в стремлении улучшить общее финансовое положение, могу горы свернуть. В данный момент у меня

появился стимул. Мой ребенок — это все! Но любви нет…

— Я не верю, — жалобно скулю.

— Ее нет. Но! — Костя вдруг обхватывает мою шею, подложив под подбородок пальцы, сильно задирает голову и с нажимом гладит проступившую гортань. — Но есть работа и верность клятве. Не нравится слова «клятва», «обет» или «зарок», тогда заменим их на что-то более рентабельное. Ликвидное по смыслу. Например, «обещание». Как ты на это смотришь? Возражения есть?

— Да. То есть… Н-н-н-нет.

Одной рукой, той, на которой топорщится мужское обручальное кольцо, он развязывает мой халат, подключив вторую, неспешно раскрывает полы и стягивает легкую одежду с моих плеч.

Я всё перетерплю! Не больно, не больно, не больно… Аб-со-лют-но! Мне очень хорошо. Хорошо, когда он теплым и шершавым языком проводит по натянувшейся от напряжения шее. Приятно и чуть-чуть щекотно от бережных покусываний ключиц и мочек моих ушей.

— Я помню про защиту, — как будто в отдалении шипит, а затем шуршит фольгой.

Все слышу и осознаю. Он разворачивает меня к себе лицом и подхватив под ягодицы, высаживает на гладкую прохладную поверхность, на которой я вспотевшей обнаженной задницей, как это ни странно, совершенно не скольжу.

— Смотри на меня. Открой глаза! — приказывает, раздвигая мои ноги.

— Я люблю тебя, — еле слышно говорю, шепчу, как заклинание, когда прошу о милости и жду момента, в который он силой протолкнет в меня себя. — Неправда! Ты врешь. А я тебя люблю.

— Вот так! — проникает сразу на всю длину и до упора.

Я вскрикиваю, сильно морщусь и унизительно пищу. Но все-таки скрываю боль, лицом уткнувшись в двигающееся сильное плечо.

— Ш-ш-ш-ш, — талдычит мне на ухо, пока распахивает мое сжавшееся и сведенное судорогой нутро.

Больно! Больно, когда вот так. Так жестоко… Невыносимо… Трудно… Тяжело… Мучительно… Противно.

Отвратительно и мерзко, когда тебя имеют, трахают, как латексную куклу, без любви и ласки, зато с тем уважением, которого я не хочу. Меня дерут, грубо раздирают, жестоко разрывают внутренности, впоследствии рассчитывая на откровенные беседы и обсуждения того, через что нам предстоит пройти, чтобы вырастить сынишку, за которого мы с ним теперь в ответе. Я не хочу…

Его движения резки, остры, стремительны. Я всхлипываю и стону, но все равно играю в наслаждение. Впиваюсь пальцами, проникаю короткими ногтями ему под кожу, щипаюсь, ерзаю, пытаюсь выскользнуть, но вместо этого еще сильнее насаживаюсь на его огромный член.

«Мне больно» — без слов дыханием хриплю. Вот так, о том, что мне не нравится, открыто мужу говорю!

Глава 8

Как жизнь молодая?

«У нее есть ребенок! Как тебе такое преимущество перед нами? Это дети, Костя. Только их наличие возносит женщин на вершину жизненной цепочки и позволяет им парить под небесами. Причем пол чада совершенно не имеет значения. Они, стервы, никогда не остаются в одиночестве. Ни-ког-да! Стакан воды и десять процентов к пенсии от сына или дочери у них всегда в кармане» — жесткие слова всплывают словно кадры старой киноленты с четким, хоть и пьяным, хреном в главной роли. — «Они плотью не живут, у них на кону только сердце и, конечно, чувства. Любят, ненавидят, изображают безразличие, уничтожают или воскрешают. Без разницы! Во всем, что только перечислил, стервы, как в соляной кислоте, спокойно растворяются. Кто еще, скажи мне, способен на такое?».