Ася
Шрифт:
— У меня болит живот и подступает тошнота.
— Ты…
— И месячные не пришли. Думаю, немало для начала!
— Бывает, — благодушно улыбается и подмигивает. — Сколько дней задержка?
— Бывает? Сколько дней? — сощурившись, рычу. — Типа за двадцать четыре часа пока не видно? Передумал, значит?
— Едем-ка домой, жена, — обхватив мою кисть, муж каким-то жестом отдает очередной приказ только теперь уже кивающему болваном Юрьеву и вытягивает меня на улицу. — Будь здесь, — оставляет на ступенях главного входа в это заведение, а сам погружается в темноту.
Он
Золотая клетка построена исключительно для золотых девочек. Я к таким, к сожалению, не отношусь. Прокручиваю каждое слово, которое услышала в том месте, в женском туалете, когда Инга плела свои интриги. А что, если она в чем-то была права? А Ольга рьяно защищалась? Или кого-то защищала? Что знает Терехова о Косте такого, чего не хотела бы рассказывать Юрьева, так зло стегавшая заносчивую стерву жесткими словами.
Моя левая рука покоится в ладони мужа, он аккуратно гладит мои пальцы, перебирает косточки, просчитывает их количество и, видимо, сверяет с каким-то виртуальным экземпляром. Тимошка слабо гулит в детском кресле, глаза сына прикрыты, а сам он находится как будто бы в прострации.
— У тебя было много женщин? — повернувшись к своему окну, внезапно задаю вопрос.
— Э-э-э?
Не понимает? Не услышал? Не желает отвечать?
— Сегодня были все, о которых я должна знать или кто-то забыл об этом дне, потому что ты с ней нехорошо расстался?
— Аська! — он громко прыскает и выпускает из своего захвата мою руку.
— Официальных жен я не считаю, Костя. Юли точно не было. Иначе…
Это всё не то!
— Поговорим? — я слышу, как что-то щелкает, а затем, как метроном, рассчитывает музыкальный темп и ритм. — Пусть сын уснет в машине, тогда дома будет проще уложить его на место. Кстати, ты слышала, что Галя про зубки напоследок нам сказала? — машина останавливается, а в салоне зажигается тусклый свет. — У него резцы уже просматриваются, поэтому он часто во рту шурует ручкой. Нужно купить побольше кусалочек, жена. Пусть барбос грызет. Как тебе такое предложение?
«Великолепно, господин» — скриплю зубами, но по-прежнему не произношу ни звука. Слышала ли я? Еще бы! Ведь Тимофей — мой сын. Я внимательна к таким вопросам. Пусть я и помалкиваю, и предпочитаю не влезать в чужие разговоры, но то, что касается моего мальчишки находится всегда в приоритете и никогда не останется без внимания и соответствующих ответов.
— Пожалуйста, — блею и скулю козой. — Я задала вопрос, Костя. Зачем ты увиливаешь?
— С чем связана такая любопытность? Пиздец, а я как будто бы на исповеди.
С ней! С ней! С этой Ингой! Она пыталась что-то сообщить, да только Юрьева ей сделать это не давала.
— Ты как-то сказал, что, если я буду неверна тебе, то ты беспощадно с этим разберешься и лишишь меня родительских прав и оставишь у себя Тимошу. Ты выгонишь меня и запретишь подходить к ребенку. Жестокое наказание, если честно. Ведь ситуации бывают разные. Например…
— Ася? — я ощущаю его пальцы на своей щеке, а после мои скулы вдруг обжигает бешеный захват подрагивающего подбородка. —
— А если ты будешь мне неверен? Если ты изменишь, Костя? Какие у меня будут права? Что в этом случае предполагается применить к тебе, как человеку, обманувшему свою жену, или…
— Именно! «Или», Ася! — он резко отпускает, а я как будто бы себе на грудь роняю подбородок. — По-видимому, ты лучше времени не нашла? Почему сегодня? Почему сейчас? С утра, например, тебя не интересовало, под какие санкции я попаду, если вдруг, — он переходит на жуткий шепот, почти осипший свист, — не услежу за своей ширинкой? А сейчас ты горишь желанием узнать, что получишь в случае моей неверности.
— Да! Хочу, — посматриваю исподлобья, смаргиваю и до чертиков боюсь того, что он сейчас мне скажет.
— С чем связан твой вопрос, Красова? Разлюбила, видимо? Фролов очаровал?
— У тебя были отношения с Ингой Тереховой? — опускаю веки и шиплю.
Мне кажется, он скалит зубы, глупо улыбается, суетится, бегает глазами и отворачивается, возвращаясь на свое водительское место.
— Блядь! — муж бьет ладонью по рулевому колесу, а я за каждым ударом, коих много, подпрыгиваю в кресле и искоса поглядываю за прикорнувшим сзади Тимкой.
— Ольга Юрьева.
— Что? — Костя вздергивает губы.
— С ней у тебя были отношения?
— Ты идиотка, что ли, Ася?
Возможно! Но он просил об откровенности и свободной от огромного количества эпитетов народной речи, теперь-то что не то?
— С чего ты взяла, что у меня были отношения с Ольгой?
С Ольгой? А почему не с Инги начал? Почему?
— Она нимфоманка? — шепчу, почти не раскрывая рта.
— Кто?
— Жена Романа.
— Блядь! Я вроде бы не пил, а такое впечатление, что это белая горячка, а у тебя в башке херова куча неизлечимых изъянов. Ни с одной из них у меня не было никаких отношений. Что за вопросы?
— Инга сказала…
— О! Сука! Очень интересно.
— Она, — а я, похоже, набралась какой-то наглости или включила режим бесстрашия, — перечислила все родинки на твоем…
— Чего? — Костя щурит плотоядно взгляд. — Родинки? Где? На члене, видимо?
— Я…
— Нельзя, нельзя, — он давит на какую-то кнопку, а машина взбрыкивает и рычит, как дикий зверь. — Нельзя вам, стервам, помогать. Тварь! Дебилка родинки пересчитала, — себе под нос бормочет. — Дальше что? — резко обращается ко мне лицом, искореженным злобой и неприкрытым гневом.