Шрифт:
Грязно-серые стены текут снизу вверх. Текут медленно, лениво, будто впереди у них целая вечность. В воздухе висит резкий запах плесени и почему-то больницы. Всюду – слева, справа, вверху, внизу – сидят люди. Многие смотрят на меня, кто-то – в упор, безотрывно, кто-то – искоса, украдкой. Лица сливаются и расплываются. Вроде знакомые, а вроде и нет. Вроде ворошат что-то в памяти, а вроде и не ворошат. Некоторые старательно конспектируют в тетрадях, хотя вокруг царит абсолютная тишина.
Лектор
Мне это не нравится. Не люблю памятники, не люблю чёрный полиэтилен, не хочу знать, что под ним. Начинаю бегать глазами по рядам, желая отвлечься, и замечаю двух странных студенток. Лица сливаются, расплываются, но одна из них точно старуха и сидит почему-то на диване. Где там для неё диван впихнули? А другая – хрупкая азиатка в цветастом кимоно. Нависает с микрофоном в руке над старухой, та что-то бормочет, но по-рыбьи, беззвучно. Как в немом кино. Или в телевизоре с выключенной громкостью.
– Атавизм, – сильный голос Ивана Марковича разгоняет тишину, и я вздрагиваю от неожиданности.
Вместе с этим словом, как по команде, пробуждаются все прочие звуки. Шуршат ручки, поскрипывают сиденья, перешёптываются девчонки, покашливают курильщики, за окнами приглушённо визжит стройка, и даже бормотание старухи становится различимым.
– Сам виноват, сам виноват, – талдычит она и кивает, соглашаясь сама с собой.
– Атавизм, – повторяет Иван Маркович, выводя слово на доске, и командует: – Запишите цитату. – Он поправляет громоздкие очки и начинает диктовать: – «А ноги, что ноги? Дело поправимое. Я читал, что при нынешнем прогрессе они вообще скоро будут не нужны. Всё везде теперь продумано, предусмотрено. Кто не может ходить – ездят на колясках. Они щас со всеми удобствами, с электронным управлением, даже с интернетом. В общем, полный фарш. Всюду дорожки, пандусы, парковки для инвалидов. Льготы разные, пособия. Так что можно жить полной жизнью, а ноги и не нужны вообще. Они как, это… Ну, рудиментарный, типа, орган. Атавизм». Конец цитаты.
Странная цитата. Даже, я бы сказал, идиотская какая-то. Но остальных это, похоже, не смущает – вокруг невозмутимо конспектируют, водя ручками по бумаге. Заглядываю в соседскую тетрадь. Буквы расплываются, но, кажется, там что-то про Ницше.
Ницше? Разве это цитата Ницше? Да нет, вряд ли.
Растерянно кручу ручку между пальцами, не зная, записывать ли весь этот бред. В бок вдруг тычется острый локоть.
– Чё? Потом по пиву?
– Да погоди, – я машинально отмахиваюсь
Он не отвечает. Смотрит на меня с лукавой улыбкой, молчит, а затем резким эффектным движением срывает чёрный полиэтилен с «памятника». Оказывается, что никакой это не памятник, да и вообще раза в три ниже, чем ожидалось. Просто безногий калека в инвалидной коляске. Сидит, хлопает глазами, улыбается – ни дать ни взять счастливый дурачок. Наглядная иллюстрация к цитате?
– Ну так чё, по пиву?
Локоть не унимается, тычет в бок. Острый, противный, боль от тычков почему-то оседает в ногах.
– Да подожди, – снова тяну руку. Подозрительно поглядываю на калеку, тот тоже недоверчиво косится в ответ. – Иван Маркович, и всё-таки чья это цитата?
Сам не понимаю, чего я докопался до этой цитаты. Не знаю, чем она мне так важна. А лектор тем временем улыбается безногому, ласково треплет его по волосам, потом поворачивается ко мне, и улыбка становится какой-то сочувственной. Кажется, что вот-вот, через секунду-другую Иван Маркович произнесёт нечто главное. Ключевое, всеобъемлющее. А он вместо этого коротко подмигивает и разливается по полу янтарной пенистой жидкостью.
– Гуля, – кричит кто-то. – Тут пиво разлили. Подотри.
На столе вместо тетради теперь меню в кожаном переплёте, а надо мной нависает азиатка в кимоно, тычет в лицо микрофоном.
– Готовы заказать?
Оглядываюсь по сторонам. Здесь грязно-серые стены, несёт плесенью и больницей. За соседним столиком – снова безногий калека, напротив него – старуха. Тычет в инвалида костлявым пальцем и бормочет:
– Сам виноват, сам виноват.
Вокруг меня снуют какие-то тени, лиц не разобрать. Галдят, смеются, мусолят телефоны, сверкают вспышками, машут палочками для еды.
– Готовы заказать? – азиатка тычет микрофоном мне в глаз.
Пытаюсь открыть меню, но не могу – оно оказывается крепко обёрнуто чёрным полиэтиленом. Рядом кто-то с истошной радостью орёт: «Саке-е-е!», в бок снова тычется противный локоть.
– Ему тоже саке, – заказывают за меня, и прежде чем успеваю возразить, официантка растворяется в воздухе.
Перед глазами остаются яркие пятна от цветастого кимоно, и сквозь них вижу, что азиатка стоит уже возле калеки. Ласково лохматит ему волосы и объявляет:
– У нас акция для инвалидов – мы платим за ваш заказ.
Безногий от этой новости радостно улыбается и прихлопывает в ладоши. Грязно-серый, разящий плесенью и больницей зал заполняется звонкой этнической музыкой. На душе делается легко, празднично. Вслед за калекой начинаю улыбаться и прихлопывать.
Конец ознакомительного фрагмента.