Атлант расправил плечи. Трилогия.
Шрифт:
И в то же мгновение поняла, где находится, и впервые заметила, откуда исходит звук.
В нескольких шагах от нее, в конце вагона, молодой светловолосый кондуктор регулировал настройку кондиционера, насвистывая тему симфонии. Она поняла, что свистит он уже давно и именно это она и слышала.
Не веря самой себе, она некоторое время прислушивалась, прежде чем решилась спросить:
– Пожалуйста, скажи мне, что ты высвистываешь?
Юноша повернулся к ней. Встретив его прямой взгляд, она увидела открытую энергичную улыбку, словно бы он
– Концерт Халлея, – ответил он с улыбкой.
– Который?
– Пятый.
Позволив мгновению затянуться, она, наконец, произнесла неторопливо и весьма осторожно.
– Ричард Халлей написал только четыре концерта.
Улыбка на лице юноши исчезла. Его словно рывком вернули к реальности, как ее саму несколько мгновений назад. Словно бы щелкнул затвор, и перед ней осталось лицо, не имеющее выражения, безразличное и пустое.
– Да, конечно, – промямлил он. – Я не прав. Я ошибся.
– Тогда что же это было?
– Мелодия, которую я где-то слышал.
– Какая мелодия?
– Не знаю.
– Где ты подхватил ее?
– Не помню.
Она беспомощно смолкла; а юноша уже отворачивался от нее, не проявляя более интереса.
– Тема напомнила мне Халлея, – сказала она. – Но я знаю все симфонии, которые он когда-либо написал, и такого мотива у него нет.
Без какого-либо выражения на лице, всего лишь с легкой заинтересованностью, юноша повернулся к ней и спросил:
– А вам нравится музыка Ричарда Халлея?
– Да, – проговорила она. – Очень нравится.
Внимательно посмотрев на нее словно бы в нерешительности, он отвернулся и продолжил работу. Она отметила слаженность его движений. Работал он молча.
Она не спала две ночи, потому что не могла позволить себе уснуть; слишком многое следовало обдумать за короткое время: поезд прибывал в Нью-Йорк завтра рано утром. Ей нужно было время, тем не менее, она хотела, чтобы поезд шел быстрее, хотя это была «Комета Таггерта» – самый быстрый поезд во всей стране.
Она пыталась думать о чем-то, однако музыка оставалась на грани ее разума и звучала полными аккордами, подобными неумолимому шествию того, что остановить нельзя… Гневно качнув головой, она сбросила шляпу, достала сигарету и закурила.
Она решила не спать; вполне можно продержаться до завтрашней ночи… Колеса поезда выбивали акцентированный ритм. Она настолько привыкла к нему, что более уже не замечала, но сам звук превратился в душе ее в ощущение покоя. Погасив окурок, она поняла, что должна закурить новую сигарету, однако решила дать себе передышку, минуту, может быть, несколько, прежде чем…
Внезапно пробудившись, она почувствовала что-то неладное, прежде чем поняла: поезд остановился. Освещенный синими ночниками, вагон застыл на месте. Она посмотрела
Кто-то шевельнулся на сиденье по ту сторону прохода, и она спросила:
– Давно стоим?
Безразличный мужской голос ответил:
– Около часа.
Мужчина проводил ее взглядом, полным сонного удивления, когда она вскочила с места и рванулась к двери. Снаружи задувал прохладный ветер, пустынное поле раскинулось под столь же пустынным небом. Ночная тьма шелестела травой. Далеко впереди она заметила людей, стоявших возле паровоза, – a над ними в небе повис красный глазок семафора.
Она торопливо направилась к ним вдоль вереницы неподвижных колес. На нее не обратили никакого внимания. Поездная бригада вместе с несколькими пассажирами стояла под красным огоньком. Разговора не было, все застыли в безмолвном ожидании.
– В чем дело? – спросила она.
Машинист удивленно повернулся к ней. Слетевший с ее уст вопрос звучал, скорее, как приказ, а не как подобающее пассажиру любопытство. Она стояла, держа руки в карманах, подняв воротник пальто, ветер развевал волосы.
– Красный свет, леди, – указал он пальцем на семафор.
– И давно он горит?
– Уже час.
– Мы не на главной колее, так ведь?
– Правильно.
– Почему?
– Не знаю.
Заговорил проводник:
– Не думаю, что нас специально перевели на боковой путь, просто стрелка забарахлила, как и эта штуковина. – Он указал головой на красный глазок.
– Едва ли сигнал переменится. Я думаю, он просто сломался.
– Тогда что вы тут делаете?
– Ждем, пока свет переключится.
Пока ее раздражение переходило в гнев, кочегар усмехнулся:
– На прошлой неделе экстренный «Южно-атлантический» простоял на боковом пути два часа по чьей-то ошибке.
– Это «Комета Таггерта», – проговорила она. – «Комета» еще никогда не опаздывала.
– Только одна во всей стране, – отозвался машинист.
– Все когда-то случается в первый раз, – прокомментировал кочегар.
– Не знаете вы железных дорог, леди, – сказал один из пассажиров, – на всей железной дороге в этих сельских краях не найдется ни одного стоящего диспетчера.
Словно и не замечая его, она обратилась к машинисту.
– Если семафор сломан, что вы намерены предпринять?
Ему не понравился ее властный тон; он не понимал, отчего эта нотка звучит в голосе простой пассажирки столь естественно. Она выглядела как юная девушка, но рот и глаза свидетельствовали, что этой женщине за тридцать. Прямой взгляд темно-серых глаз смущал, он словно бы прорезал предметы до самой сути, отбрасывая в сторону незначительные подробности. Лицо ее показалось механику странно знакомым, хотя он не мог припомнить, где именно видел эту особу.