Атомное комбо
Шрифт:
– Значит, - прошептала я, оборачиваясь, - пришли спасать не нас. А тебя.
Так началась священная освободительная война в защиту неприкасаемых, таких как Ранди, карательный поход против угнетателей, таких как я и мама.
– Они расстреливают всех светловолосых без разбора, а потом... Вам надо немедленно... спрятаться...
– бормотал едва слышно Ранди. Его голос стал хриплым от мороза и быстрого бега.
– В подвале... там есть...
Это было бессмысленно. Город оккупировали. Прятаться вечно мы бы не смогли.
Мама отошла от окна, двигаясь неуверенно
"Возможно", - мелькнула в голове недетская мысль, - "у неё припрятан на такой случай яд?".
Но нет, коллективное самоубийство - не то, к чему прибегнет в минуту отчаянья Гвен Дуайт. Недаром весь штат служанок знал её только как женщину-кремень. Она не собиралась идти на поводу у захватчиков даже таким образом.
Великая, сумасшедшая женщина...
Приблизившись к трюмо, она достала из ящика ножницы, и с этими ножницами подошла ко мне. Когда я попыталась отстраниться, напуганная её взглядом, она дёрнула меня за руку, таща за собой.
– Неси сюда куртку, свитер, брюки. Живо! И шапку!
– крикнула она Ранди.
Я перевела автоматически, не задумываясь, и он вылетел из комнаты тут же, по-видимому, что-то сообразив.
Мама толкнула меня к трюмо, повернула лицом к треснувшему зеркалу, скрутила мои волосы в жгут и тут же их отрезала у самого затылка.
Чи-ик!
Я беспомощно открыла рот. Страх перед абсурдом войны, которая вынуждала самые заботливые руки на свете уродовать то, что они сами же выпестовали, обездвижил меня. Но я стояла смирно, покорная плану матери.
– А теперь повторяй за мной, - произнесла она, быстро-быстро орудуя ножницами. Падающие пряди она загоняла ногой под кровать: предмет семейной гордости превратился в обузу, драгоценность - в мусор.
– Скажи, что тебе не страшно, Памела Палмер.
Я послушалась, хотя это было ложью чистой воды. Но на этот раз ложь поощрялась ею. Всё перевернулось с ног на голову.
– Ты должна быть храброй. Ничего не бойся. С тобой ничего не случится, потому что мамочка тебя любит.
Но эти слова лишь сильнее меня пугали. Как бы мне ни хотелось ей верить, выстрелы и ругань, доносящиеся с улицы, звучали убедительней. Нам есть чего бояться. И с нами много чего случится. Много того, от чего храбрость и любовь не спасают.
Ранди вернулся в комнату, держа в руках единственный оставшийся у него сменный комплект, остальное увезли. Мы увидели друг друга в зеркале, и Ранди буквально пригвоздило к полу. Как если бы то, что происходило, было страшнее казни, свидетелем которой он стал не так давно. Или войны вообще.
– Пока вы любите друг друга, вас никто не тронет. И Свена. Не забывай его, девочка моя. Скажи, что будешь любить его. Сильно-сильно. Пообещай, что защитишь его своим сердечком.
Несчастная, она ещё верила в сверхъестественную силу любви. Верила, что Свен вернётся. Что он жив. Что может появиться здесь в эту самую секунду или в дальнейшем пожалеть о том, что не появился. Что пока ещё не поздно...
– Мама, он не может умереть, - подчинилась я, в самом деле, пытаясь думать о чём-то кроме стрельбы, далёкого лая собак и рокота
– Мы ведь с тобой очень сильно любим его.
– Пообещай мне это.
– Обещаю.
– Хотя это было бессмысленно. Мы все должны были умереть одновременно. - Честно-пречестно.
Ранди наблюдал за этим ритуалом, глядя как плавно, словно пёрышки, опадают на пол последние прядки. Он не шевелился, казалось, даже не моргал, и я решила, что он тоже сошёл с ума. Одномоментно.
Автоматная очередь прозвучала совсем рядом с нашим домом. Расстреливали оставшихся в соседнем особнячке старых супругов Пельтри.
– А теперь послушай меня. Очень внимательно, - прошептала мама, проведя ладонью по моей остриженной голове ото лба к затылку. Кружево трещин перечёркивало моё новое, незнакомое лицо.
– Они придут сюда, непременно. Да, Пэм, они зайдут в эту самую комнату, и мы не сможем им помешать. Они будут вести себя как хозяева... даже хуже. То, что ты видела и ещё увидишь... То, что они сделают с нами... Что они заслуживают, по-твоему?
Я оглянулась на Ранди, словно ища подсказку.
– Смерти?
– Смерти, моя милая, заслуживает каждый человек, иначе бы мы жили вечно.
– Поцеловав меня в макушку, мама вполголоса заговорила: - Они заслуживают, чтобы их жены были изнасилованы, а дети убиты на глазах своих ублюдочных отцов.
– Мои глаза округлились. От благородного воспитания моей мамы не осталось в ту минуту ни следа. Я хотела себя ущипнуть - таким нереальным казалось мне происходящее. А ведь когда-то меня учили, что лишний раз и цветок нельзя сорвать...
– Чтобы они стояли на коленях и целовали нашу обувь. Молили о пощаде. Чтобы им было так больно и страшно, что они мочились в штаны.
То есть, побывали на нашем месте, так?
– Одень её, - приказала мама, подтолкнув меня к Ранди. Сама же достала из трюмо расчёску и начала приводить в порядок свои роскошные волосы.
Это противоречие оглушило меня совершенно, и я невольно потянулась к своей голове. Мои волосы она уничтожила, а свои разглаживала, зачесывала, закалывала на затылке. Потом она достала косметику и накрасила губы алым. Она брызнула на свою шею духами и оправила платье.
Я наблюдала за её неуместным преображением, не чувствуя, не замечая, как Ранди снял с меня курточку, расстегнул платье, надел через голову свитер... Каким-то образом через минуту я оказалась одета во что-то бесформенное, не по размеру широкое и длинное. Мама нахлобучила мне на голову шапку, натянув её низко-низко на лоб, пряча белёсые брови.
Контраст - именно то, чего она добивалась? Я уже позабыла, какой красивой она может быть. И никогда бы не подумала, что такой уродливой могу быть я. Но всё же недостаточно...
– Недостаточно, - заключила мама, присев передо мной.
– Это прекрасное лицо - наш товарный знак, милая. Ни с чем не спутаешь. Этот носик, губки, щечки, глазки...
Она медленно выпрямилась, подозвав Ранди жестом . Она что-то шепнула ему, прощаясь. И хотя он не понял ни одного её слова, он знал, что от него требовалось.