Атомный сон (Cборник)
Шрифт:
– Я понимаю, сынок. Мы обещали тебе велосипед, но нам с мамой сейчас очень трудно. У нас украли игру, которую мы так долго делали, и зарплату не платят.
– Но у всех ребят есть велосипеды… – горько отвечает ребенок.
– Ты ведь уже большой и сам должен понимать, – серьезно отвечает стандартный российский программист. – Давай договоримся, что к Новому году мы подарим тебе коньки?
Главное – не смеяться. Выйду из образа. Да и нехорошо – как-никак у ребенка горе!
– Хорошо, папа, – соглашается стандартный
– Давай, сынок. Если ее не украдут, то мы подарим тебе велосипед!
– Примерно такая вот психодрама, – шепчет мне на ухо Томилин. – Шоковая терапия.
Невесть отчего, но я вдруг вспоминаю старый-престарый фильм, еще коммунистических времен. Там действие происходило в пионерлагере, на сцене дети пели песню «На пыльных тропинках далеких планет…» А директор пионерлагеря, склонившись к важному гостю, шепнул…
– Эту песню Гагарин пел в космосе! – произношу я вслух. Непроизвольно. Само с языка слетело, честное слово!
И вдруг лицо Томилина едва заметно меняется. Вспыхивает и гаснет улыбка.
Вовсе ты не так прост, товарищ подполковник!
Но обдумывать это некогда. Я заговорила слишком громко – и из повернутого к нам спинкой кресла раздается досадливое кряхтенье. Кресло жалобно скрипит (и почему несчастный стандартный программист мучается на табуретке, когда есть другая мебель?). Над спинкой появляется сверкающая лысина. Потом – широкие плечи.
– Охо-хо… – вздыхает обладатель лысины, разворачиваясь.
Ну и шкаф!
Хакер вовсе не так толст и приземист, как мне показалось. Он просто широк. Тюремная роба на нем едва сходится, видна волосатая грудь.
– Заключенный Антон Стеков, – с вальяжной небрежностью, хотя и без заминки, закладывая руки за голову, говорит хакер. – Осужден…
– Осуждён, – внезапно поправляет его Томилин.
– Осуждён, осуждён, – соглашается хакер. – По статье двести семьдесят два часть первая УК России…
На носу хакера – очки в тоненькой интеллигентской оправе. То ли линзы очень сильные, то ли он от природы пучеглаз.
Пока хакер отчитывается, пытаюсь понять, чем же он занимался. Неужели слушал сетования стандартного программиста стандартному ребенку?
Наконец до меня доходит. В углу едва слышно бормочет телевизор – старенький «Самсунг». Хакер всего-то смотрел новости!
– Я инспектор по надзору, – говорю я. – Заключенный Стеков, у вас есть жалобы?
– Есть, – косясь на начальника, говорит хакер.
– Я вас слушаю.
– Ленивчик не работает, – вздыхает Стеков и в доказательство демонстрирует пульт дистанционного управления от телевизора. – Нет, я понимаю, если это наказание такое – пускай будет. Но если просто недосмотр?
– Что-либо еще? – спрашиваю я, опомнившись. Слегка пристукиваю каблуком по полу – и крошечный термит
– Больше ничего, – с достоинством отвечает хакер. – Отношение самое благожелательное, харчи вкусные, постельное белье меняют регулярно, раз в неделю – баня.
– Я выясню, что можно сделать… с ленивчиком…
Томилин, с каменным выражением лица, ждет.
– Разрешите вернуться к отбытию наказания? – спрашивает Стеков.
Ожидаю со стороны подполковника какой-либо реакции, но ее нет. Мы покидаем хакера, выходим в подъезд, затем – в камеру.
– Храбрится, – неожиданно замечает Томилин. – Заключение в виртуальности для хакеров – самое неприятное наказание. Находятся в глубине, и при этом – никакой возможности взломать программы.
Киваю… и вдруг понимаю, что меня насторожило. Статья двести семьдесят два, часть первая. Исправительные работы на срок от шести месяцев до года, лишение свободы на срок до двух лет.
– Какой у него срок?
– Шесть месяцев.
– И… сколько осталось?
– Чуть меньше двух.
Не понимаю. Даже если хакер сумел выбраться из виртуальной тюрьмы – к чему такой риск? Отбывать наказание ему осталось всего ничего!
– Продолжим обход? – спрашивает Томилин.
По-хорошему стоит посетить еще пару камер. Исключительно с целью запутать Томилина. Смотрю на часы.
– У меня есть еще двадцать минут. Давайте. Сосредоточимся на компьютерных преступлениях, хорошо?
deep
Кружится перед глазами цветная мозаика. Не то пытаясь сложиться в картинку, не то рассыпаясь. Рыцарский меч, доспехи, протянутая рука, самоцветный гребень, ящерка на стене…
Но я знаю – в этом паззле недостает одного, самого важного, фрагмента.
Выход.
Я стянула шлем, расстегнула воротник комбинезона. В комнате было темно – так и не раздернула с утра шторы…
Встав и сладко потянувшись, я крикнула:
– Мама! Папа! Я дома!
Сквозь дверь донеслось что-то неразборчивое, заглушенное музыкой. С этими родителями беда! Как врубят свою «Машину времени» или других старичков – не дозовешься!
– Не слышу! – крикнула я снова.
Макаревич, сокрушающийся о невозможности изменить мир, притих.
– Дочка, ужинать будешь? Тебе накладывать? – подойдя к двери, спросила мама.
– Иду, – выскальзывая из комбинезона, сказала я. – Сейчас.
Ежась под холодным душем – ничего нет лучше, чтобы опомниться от глубины,– я прокрутила в памяти тюрьму, Томилина, хакера Антона.
Нет, не сходится что-то.
Я выскочила из душа, промокнула с тела воду, швырнула полотенце прямо в бак стиралки. Влезла в старые, дырявые на коленках джинсы, надела старую рубашку – когда-то ее таскала мама, но она мне жутко нравилась.