Атосса. Император
Шрифт:
— Мы видели хаос, — продолжала девушка, — но в этом беспорядочном смешении уже чувствуются условия для будущего стройного творения; да, их даже можно видеть воочию.
— И споткнуться о них, — засмеялся претор. — Если б было темно, а работники были червями, мы бы передавили половину их, до того кишели ими каменные полы.
— Что же они делали?
— Все, — с живостью отвечала Бальбилла. — Одни полировали попорченные плиты; другие укладывали новые куски мозаики на места, откуда были похищены прежние; искусные художники расписывали гладкие гипсовые поверхности фигурами. Каждая колонна, каждая статуя была окружена лесами, доходившими
При живом воспоминании обо всем виденном щеки хорошенькой девушки раскраснелись, и во время своей речи она выразительно жестикулировала и встряхивала высокой кудрявой прической, которой была увенчана ее головка.
— Твое описание становится поэтичным, — прервала императрица свою наперсницу. — Не вдохновляет ли тебя муза еще и к стихотворству?
— Все девять пиэрид [56] представлены в Лохиадском дворце, — сказал претор. — Мы видели восемь; но у девятой, у помощницы астрономов и покровительницы изящных искусств, небесной Урании, было вместо головы… как бы ты думала что? Позволь мне просить тебя отгадать, божественная Сабина.
56
Пиэриды — прозвище муз, данное им поэтами, потому что они одержали победу над своими соперницами, девятью дочерями царя Пиэра, или потому, что они родились на Олимпе в Пиэрии.
— Что же такое?
— Пук соломы!
— Ах! — вздрогнула императрица. — Как ты думаешь, Флор, нет ли между твоими учеными и кропающими стихи собратьями кого-нибудь похожего на эту Уранию?
— Во всяком случае, — возразил Флор, — мы предусмотрительнее богини, потому что содержание наших голов скрывается под твердой покрышкой черепа и более или менее густыми волосами. Урания же выставляет свою солому напоказ.
— Твои слова, — засмеялась Бальбилла, указывая на массу своих кудрей, — отзываются почти намеком, что мне в особенности необходимо скрывать то, что лежит под этими волосами.
— Но и лесбосский лебедь [57] был назван «лепокудрою», — возразил Флор.
— А ты — наша Сафо, — сказала жена претора Луцилла и с нежностью привлекла девушку к себе.
— Серьезно, не думаешь ли ты изобразить в стихах то, что видела сегодня? — спросила императрица.
Тут Бальбилла слегка потупилась, но бодро ответила:
— Это могло бы подстегнуть меня: все странное, что я встречаю, побуждает меня к стихам.
57
Прозвище греческой поэтессы Сафо.
— Но последуй примеру грамматика Аполлония, — сказал Флор. — Ты Сафо нашего времени, и поэтому тебе следовало бы сочинять стихи не на аттическом, а на древнем эолийском диалекте.
Вер расхохотался… А императрица, которая никогда громко не смеялась, хихикнула коротко и резко. Бальбилла спросила с живостью:
— Неужели вы думаете, что мне не удалось бы это выполнить? С завтрашнего же дня я начну упражняться в эолийском наречии.
— Оставь это, — попросила Домиция Луцилла. — Самые простые твои песни всегда были самыми прекрасными.
— Пусть же не смеются надо мною, — своенравно отвечала Бальбилла. — Через несколько недель я буду в
— Что за упрямая головка скрывается под этими кудрями! — сказала императрица и милостиво погрозила ей пальцем.
— И какая восприимчивость! — воскликнул Флор. — Ее учитель грамматики и метрики говорил мне, что его лучшим учеником была женщина благородного происхождения и притом поэтесса — Бальбилла.
Девушка покраснела от этой похвалы и радостно спросила:
— Льстишь ли ты, или же Гефестион [58] в самом деле сказал это?
— Увы! — вскричал претор. — Гефестион был и моим учителем, а следовательно, и я принадлежу к числу учеников мужского пола, посрамленных Бальбиллой. Но это для меня не новость, потому что александриец говорил и мне почти то же самое, что и Флору; и я не настолько кичусь своими стихами, чтобы не чувствовать справедливости его приговора.
58
Гефестион — грамматик II в., от которого до нас дошло весьма важное сочинение о метрике.
— Вы подражаете различным образцам, — заметил Флор, — ты — Овидию, а она — Сафо; ты пишешь стихи по-латыни, а она по-гречески. Ты все еще по-прежнему возишь с собой любовные песни своего Овидия?
— Постоянно, — ответил Вер, — как Александр своего Гомера.
— И из благоговения к своему учителю, — прибавила императрица, обращаясь к Домиции Луцилле, — твой муж при содействии Венеры старается жить согласно его творениям.
Стройная и прекрасная римлянка отвечала только пожатием плеч на эти слова, имевшие далеко не дружественный смысл; но Вер, подняв соскользнувшее на пол шелковое одеяло Сабины и заботливо прикрывая им ее колени, сказал:
— Величайшее мое счастье состоит в том, что победоносная Венера удостаивает меня своим благоволением. Но мы еще не кончили нашего отчета. Наш лесбосский лебедь повстречал в Лохиадском дворце другую птицу: некоего художника-скульптора.
— С каких это пор ваятели причисляются к птицам? — спросила Сабина. — Самое большое, с чем их можно сравнить, это с дятлами.
— Когда они работают над деревом, — заметил Вер, — но наш художник — помощник Папия и оформляет благородные материалы в высоком стиле. На сей раз, правда, он создает свою Уранию из составных частей весьма странного свойства.
— Вер, вероятно, потому называет нашего нового знакомого птицей, — прервала Бальбилла, — что, когда мы приблизились к загородке, за которой он работал, он насвистывал песенку так чисто, так весело и так громко, что она покрывала шум, производимый работниками, и звонко раздавалась по обширной пустой зале. Соловей не может свистать прекраснее. Мы остановились и слушали, пока веселый молодец, не подозревавший нашего присутствия, не замолчал. Услыхав голос архитектора, он крикнул через перегородку: «Теперь нужно приняться за голову Урании. Я уже вижу эту голову перед глазами и в три дюжины приемов покончил бы с нею, но Папий говорит, что у него есть голова на складе. Мне любопытно посмотреть на слащавое дюжинное лицо, которое он напялит на шею моему торсу. Достань мне хорошую модель для бюста Сафо, которую мне велено восстановить. У меня идеи так и роятся в голове. Я так возбужден, так взволнован! Из всего, за что я примусь, теперь выйдет что-нибудь стоящее!»