Атташе
Шрифт:
Конечно — сейчас редутов не строили, но по-другому защитить дома и хозяйственные постройки не представлялось возможным. Не селить же людей и скотину в блиндажи и землянки на постоянной основе?
Невдалеке сам Луис Боота, насупленный и недовольный, на горячем жеребце объезжал стадо коров. Завидев нас, он пришпорил коня и приблизился, сходу начав ругаться с отцом на гемайнском наречии. Как я понял — он возмущался по поводу того, что ему не разрешили уйти в коммандо, на границу с Федерацией, в вельд. А Кристиан Боота объяснял надёже и наследнику, что его задача не менее важная, и тыкал пальцем в меня, мол я могу пояснить лучше.
— Дамн йо! — ругнулся
— А ну-ка, тихо! — рявкнул старый Боота, и его сын тут же как-то уменьшился в размерах, — Шаам! Шаам! Такие слова — на отца? Если бы не малыши-кафры — здесь уже были бы сотни Тарантулов с ассегаями! Кафры и наши союзники из Иностранного легиона встали на их пути! А что будет, если к Тарантулам придут Скорпионы, Аспиды, Сколопендры и прочий блооди скаам из Сахеля? Что будет, если кафры дрогнут или погибнут — все до одного? Кто защитит их семьи, защитит Наталь? Не знаешь? Я скажу тебе! Ты! Ты и другие первенцы — кого не взяли в коммандо. Вы — наш последний рубеж! Или ты думаешь, что твой крааль такой один в предгорьях, что инженеры из Протектората начертили план только тебе? Густав Гёссер строится на семь миль западнее, Отто Бенхауэр — на пять миль восточнее... Сколько у тебя людей, а?
— Полсотни юношей и стариков... — потупился Луис.
Он уже понял, что был неправ.
— Полсотни гемайнов! Если кафры увидят, что кто-то из соседей осажден — что сделают пять десятков гемайнов в тылу врага?
— Снимут пять сотен скальпов! — понимающе ухмыльнулся младший Боота.
Он явно повеселел. Вот ведь свирепый народ! Им бы в ветхозаветные времена жить, ей-Богу.
После отдыха в краале-редуте Луиса и странном общении с молчаливым инженером по фамилии Манштейн, которое заключалось в совместном распитии десяти чашек ройбоса на двоих и разговорах о лютневой музыке шестнадцатого века, я двинулся дальше в сопровождении мальчика-кафра на осле.
На лошадях кафры не ездили, а вот ишаков порой седлали. Мальчик ехал за газетами и лекарствами в Самарию, так что взялся меня проводить, поскольку оттуда до Капернаума, где расположилось имперское посольство, было рукой подать. За десять часов дороги и три привала этот пятнадцатилетний джентльмен здорово успел меня утомить своими разговорами о политике — большего патриота и шовиниста, чем этот юноша, я до этого не встречал.
Он ненавидел лаймов так, как будто каждый из них самолично накормил его ослика гнильем. По словам кафрёнка выходило, что этих выходцев с туманных островов породил сам Вельзевул и научил их разнообразным грехам, и теперь главной задачей этих исчадий ада было совращать с пути истинного остальные народы. И первыми жертвами коварства островитян пали жители прибрежных городов, потому как выбрали своим архиепископом настоящего лайма.
— А жена его — ведьма! Она варит зелье и из котла брызгает в облака, и потом идет дождь из лягушек, — со знанием дела шевелил черными бровями этот эксперт.
— Что — и как зелья варит, видел?
— Не-е-ет, только дождь из лягушек! Прошлым сезоном ка-а-ак начали падать на землю, масса, одна из них была такая здоровенная, что набила мне на голове шишку — вот тут! — и ткнул пальцем себе в макушку, — Но минеер Боота и архиепископ Стааль, и другие минееры победят всех
— Не сходится что-то... — покачал головой я, — Как же федералисты примут истинную веру, если будут без скальпов?
Мальчишка задумался и молчал остаток пути. Только у самой развилки между Эммаусом и Самарией он сказал:
— Пожалуй, не получится обратить их в истинную веру без скальпов. Значит, гореть им в аду, что уж тут поделаешь! Эммаус — это вон туда! — и потрусил дальше на своем ослике.
Я заподозрил неладное, когда увидел на крыльце посольства Феликса. Тут же забылись и мозоли на ляжках, и пустой трёп давешнего специалиста по внешней и внутренней политике. Если прибыл ротмистр Карский — или в каком он там уже звании — значит, меня снова пошлют. И дай Бог, чтобы путешествие было пешим и романтическим...
— А-а-а-а, вот и он! Пойдем, скорей! — ни тебе "здрасьте", ни "до свидания".
— Куда ты меня тащишь, друг мой ситный? Всё это дурно пахнет!
— Дурно пахнут твои галифе после поездки на этом ушастом животном, а у меня для тебя личная просьба от Артура Николаевича...
— Не называй Зайчишку животным, это душа добрая и зело полезная... Просьба от кого? — не сразу сообразил я,— Твою ма-а-а-ать, Феликс, только не говори...
— Давай-давай, Уткин уже заводит мотор. Вот тебе саквояж, вот конверт, а вот мазь от потертостей, Сарыч передал — помнишь такого? Еще увидишься... Ну, все в конверте, все в конверте... — он разве что пинками меня не подгонял, — Почитаешь в воздухе.
В каком, к чертям собачьим, воздухе? Что вообще всё это значило?
Через какие-то несколько секунд всё прояснилось. На лугу за посольством некто Уткин в коричневом реглане, кожаном шлеме и очках-авиаторах заводил мотор двухместного биплана неизвестной мне модели.
— Давайте, давайте, опаздываем! "Голиаф" отправляется через три часа! — он лихо впрыгнул в кабину и морщил губы, наблюдая, как я, кряхтя и стараясь не задеть стертые бедра, пытаюсь забраться на своё место.
— Давай, друг мой! На тебя надеется Империя, Наталь и всё консервативное человечество! Не подведи! — Феликс снял с меня фуражку, нахлобучил шлем, повязал шарф на шею и отсалютовал — по-пижонски, двумя пальцами от виска.
И с чувством выполненного долга спрыгнул на траву, скотина.
Я как раз пристегивал ремни, когда вспомнил нечто важное:
— А куда здесь, простите, блевать, господин пилот?
Но пилот по фамилии Уткин меня не слышал в своем кожаном шлеме. Да и мотор ревел во всю мощь — аэроплан набирал ход по взлетной полосе, а потом он оторвался от земли, сделал круг и помахал крыльями. Кажется, это он сделал зря — желудок мой пошел на штурм, вознамерившись подчинить своему дурному влиянию все остальные органы.
Верите или нет — изгадить всю кабину мне помешало только хорошее воспитание. Я ведь должен буду торопиться на какой-то "Голиаф", который вот-вот отправится, и убирать всё непотребство придется или Уткину, или человеку вовсе случайному! Допустить подобного я не мог, а потому крепился, сколько мог — и тупо пялился на выбитые при штамповке мелкие буквы на бортике кабины. Наверное, они обозначали фирму-изготовителя… или всё-таки модель самолета. "DAVID" — вот что там было написано, и я пытался понять — это галлюцинации, или реальность на самом деле настолько абсурдна? А потом меня просто подкосило — и я, по всей видимости, уснул, повиснув на ремнях в самой причудливой позе.