Шрифт:
АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ
Вера Ивановна Окунь торопилась домой с дежурства. На душе было легко и спокойно оттого, что не было авральных операций. Ничего худого ни с кем из горожан не случилось, и это хорошо, потому что больше всего на свете не любила Вера Ивановна, когда вдруг к ней на операционный стол попадали искалеченные люди.
Ей было радостно, что получила зарплату, что в больничный буфет завезли свежую рыбу, и она купила пять килограммов симпатичных желтых, еще живых, карасиков. И это тоже хорошо, что желтые, серые - костлявые. А еще Вера
Вера Ивановна улыбается своим мыслям: Валерик - ласковый мальчик, в меру капризен и балован, смышлен и сообразителен. А как она боялась, что будет он таким же злым, каким стал Вася после отъезда отца.
Валерик почти не помнит отца, ему шел всего второй от роду год, когда они разошлись с Павлом. А вот Василий помнит, осуждает ее. Ведь прощала все: и поздние возвращения, и безделье дома, и что с детьми не хотел заниматься... Вертелась на работе и дома успевала. Порой срывалась, упрекала мужа, но натыкалась на его равнодушие. И все-таки любила...
Но однажды произошло такое, от чего до сих пор торчит в сердце раскаленная заноза...
Тогда Павел пришел встречать ее после дежурства. Он был немного пьян и потому безудержно весел, развалился в ординаторской на стуле и все пытался то обнять ее, то шлепнуть.
Она в последний раз обошла палаты с врачом, что оставался дежурить ночью. Все было хорошо: те, кого оперировали днем, спокойно спали, потому Вера Ивановна вернулась в ординаторскую раньше, чем рассчитывала. Она распахнула дверь и... увидела, что муж сидит на диване, а на его коленях - медсестра из ночной смены. Она обеими руками обнимала Павла за голову, на ее правом безымянном пальце, как капля крови, горел рубин на золотом ободке.
– Что же ты, Паша?
– только и смогла произнести Вера Ивановна. И словно языка лишилась.
Лишь дома вновь заговорила.
Она сняла пальто, разулась, переоделась в домашнее. И делала все, как во сне: надо было так, вот и делала.
Павел не снял верхней одежды. Как был, в пальто и шапке, прошел в комнату, опустился в кресло. Вера Ивановна села в другое...
– Что же ты, Паша?
– спросила она мужа сдавленным, тихим, не своим голосом.
– Как же ты так?..
– А так!
Вера Ивановна подняла на него глаза и поразилась, до чего же чужое, незнакомое лицо. И этот злой, почти ненавидящий блеск в его глазах заметила впервые. А может, и раньше бывало у него такое лицо, но только она не замечала? Ей стало страшно, она машинально вжалась в спинку кресла,
– Я верила тебе всегда, Паша...
– Напрасно, - коротко ответил Павел.
– Верила тебе, а ты...
– рыдания, до того времени застрявшие где-то внутри, начали вырываться наружу. Вера Ивановна с трудом сдерживала себя.
– Знаешь, Вера Ивановна, - вдруг медленно, официально сказал Павел, - я давно решил уйти
Вера Ивановна молчала, не в силах ничего ответить. Лишь ужас и недоумение сковывали ее медленно, с кончиков пальцев ног до самого горла... Как он мог? Как мог кому-то говорить такие же ласковые слова, какие говорил и ей, ласкать другую женщину, а потом приходить домой и... Ей хотелось закричать. А нельзя - в другой комнате спят дети, ее два сына.
– А дети?
– спросила Вера Ивановна шепотом.
– Что я им скажу, почему ты ушел?
– Что хочешь, - пожал Павел плечами.
– Впрочем, мы уедем, скажи, что умер...
– Умер? Но ведь ты жив! Жив, Павел! Как я им скажу, что ты умер? Как? Подумай об этом!
– Я думал. Я решил уйти от тебя!
– Но я не одна, со мной дети, и ты уходишь от них тоже.
Павел криво усмехнулся:
– Ну и что - дети? Я к тебе перегорел, а дети тут ни при чем. Не с детьми мне жить, а с женщиной, а я тебя не люблю. И потом, я же буду присылать им деньги. А с тобой жить не хочу. Где чемодан?
Вера Ивановна сняла со шкафа чемодан, с которым они всегда ездили в отпуск, и аккуратно стала укладывать в чемодан вещи Павла: брюки, рубашки, носки, два новых, недавно купленных костюма. В одном их этих костюмов Павел был особенно красив, шоколадный цвет ткани удивительно шел к его карим глазам. Вера Ивановна так любила заглядывать в эти глаза, любила гладить его мягкие, почти белые волосы. У Валерика будут такие же волосы...
Павел встал с кресла, отстранил Веру Ивановну рукой, начал сам лихорадочно и беспорядочно спихивать вещи в чемодан. Долго возился с «молнией», которая никак не закрывалась: чемодан распух, и Павел зло дергал «молнию», ожесточенно давил коленом на чемодан, чтобы застегнуть ее. Наконец, справился.
– Прощай, Вера Ивановна, - он взял в правую руку чемодан и вышел.
А она упала на постель и долго в бессильной тоске плакала, зажимая рукой рот, чтобы рыдания не были слышны.
Где Павел жил потом, она не знала. Вскоре он уехал. И та медсестра тоже уехала, Вера Ивановна была уверена - вслед за Павлом. Но нынешним летом Василий ездил к отцу во Владивосток, назвал имя новой жены Павла. Оно было другим...
Вера Ивановна не заметила, как дошла до дома, поднялась на свой этаж. Ей неудобно было доставать ключ из сумки, и она нажала на кнопку звонка. Никто не открыл, и Вера Ивановна поставила на пол тяжелую хозяйственную сумку, чтобы достать из сумочки ключи.
В комнате старшего сына горел свет. «Разгильдяй, - раздраженно подумала Вера Ивановна, - ушел и свет не выключил!»
Она разулась и, не раздеваясь, отнесла сумку на кухню. Потом вернулась в маленькую узкую прихожую, сняла плащ и вошла в комнату сына, чтобы погасить свет.
Василий спал на кровати прямо в одежде.
Вера Ивановна ткнула рукой сына в плечо. Василий открыл ничего не понимающие со сна глаза:
– А? Чего?
Вера Ивановна схватила воротник сыновьей рубахи, приподняла его голову от подушки: