Аутодафе

Эрик Сигал начал писательскую карьеру с «Истории любви», имевшей феноменальный успех. Его перу принадлежат еще пять романов, в том числе «Класс», ставший международным бестселлером и завоевавший литературные премии Франции и Италии. Его роман «Врачи» возглавлял список бестселлеров в рейтинге «Нью-Йорк таймс». Эрику Сигалу

так же принадлежат многочисленные труды по античной литературе, которую он преподавал в Гарвардском, Йельском, Принстонском и Оксфордском университетах.

Я был крещен в крови. Моей собственной. Это не какая-нибудь иудейская традиция. Просто факт моей биографии.

Завет, данный моему народу Господом, обязывает нас дважды в день подтверждать нашу преданность Ему. А чтобы мы не забывали о своей исключительности, Господь повсюду насовал иноверцев, которые неустанно нам о ней напоминают.

В моем случае Отец Мироздания поместил на полпути от школы до моего дома квартал ирландских католиков. Поэтому по дороге из ешивы домой меня регулярно подстерегали воины Христовы из приходской школы Сент-Грегори и осыпали оскорблениями.

— Жид!

— Пархатый!

— Христопродавец!

Пока нас разделяли несколько десятков метров, я еще мог бы убежать. Но для этого мне пришлось бы побросать книги — мой молитвенник, мою священную Библию. А это уже было бы святотатством.

Поэтому я стоял, нагруженный книгами, боясь шелохнуться, а они беззастенчиво окружали меня со всех сторон, тыча в мою кипу и продолжая по раз навсегда заведенному ритуалу:

— Гляньте-ка на него! Что это он в ермолке? Зима, что ли, на дворе?

— Он жид. Они под своими шапками рога прячут!

Я стоял совершенно беспомощный, а они подступали все ближе и наконец принимались толкаться.

В итоге — удары сыпались со всех сторон, мне разбивали нос и рот и дубасили по макушке. Столько лет прошло, а я все еще чувствую эти удары и вкус крови на губах.

Со временем я освоил несколько оборонительных приемов. Например, в уличной драке жертве лучше не падать (а по возможности хотя бы прислониться спиной к стене). Потому что, если упадешь ничком, противник может пустить в ход и башмаки.

Далее, большие книги вполне могут исполнять роль щита. Талмуд не только

содержит важнейшие комментарии по вопросам веры — он достаточно массивен, чтобы с успехом отражать пинки в пах.

Порой мне кажется, моя мать всю жизнь простояла за дверью, дожидаясь меня из школы. Ибо, как бы тихо я ни пробирался в дом после всех этих стычек, она всегда меня ждала.

— Дэнни, мой мальчик, что случилось?

— Ничего, мама. Я просто упал.

— И ты хочешь, чтобы я в это поверила? А это не та банда ирландских разбойников из церкви, а? Ты знаешь, как этих хулиганов зовут?

— Нет.

Я, конечно, лгал. Я помнил каждый прыщ на злорадной физиономии Эда Макги, чей папаша держал близлежащую таверну. Я слышал, что он занимается боксом и готовится к «Золотой перчатке» или что-то в этом духе. Должно быть, для него я был просто боксерской грушей.

— Завтра же поговорю с их матушкой-настоятельницей, или как там она у них называется.

— Да ладно, ма, что ты ей скажешь?

— Например, спрошу, как бы они обращались с самим Христом. Она могла бы напомнить этим ребятам, что Иисус тоже был еврей.

Ладно, мама, думал я про себя, пусть будет по-твоему. В другой раз они отделают меня бейсбольными битами.

Я был рожден как царевич — единственный сын рава Моисея Луриа, повелителя нашего обособленного царства братьев по вере. Моя семья приехала в Америку из Зильца, небольшого городка в Карпатах, который в разные времена входил в состав то Венгрии, то Австрии, то Чехословакии. Внешние правители менялись, но одно оставалось незыблемым: Зильц был домом общины Бней-Симха, «Сынов Радости», и в каждом поколении был свой рав Луриа.

Не дожидаясь, пока общину истребят нацисты — а угроза могла стать реальностью уже через несколько месяцев, — мой отец увлек свою паству в другую Землю обетованную — Америку. Здесь, в крошечном уголке Бруклина, они воссоздали покинутый ими Зильц.

Обычаи новой родины не создали никаких проблем для членов общины. Они их попросту проигнорировали и продолжали жить так, как жили на протяжении столетий. Границы их мира ограничивались маршрутом субботней прогулки пешком от кафедры их духовного наставника.

Как и раньше, они одевались в мрачные длинные сюртуки черного цвета, касторовые шляпы по будням и круглые штреймели с меховой оторочкой по праздникам. Мы, мальчишки, по субботам надевали черные фетровые шляпы, отращивали завивающиеся пейсы и с нетерпением ждали, когда сможем обзавестись бородой.

Некоторые из наших единоверцев, теснее ассимилировавшиеся с новой родиной и потому усердно пользовавшиеся бритвой, испытывали неловкость от нашего соседства: мы выглядели так странно, так нарочито по-еврейски. Они бурчали себе под нос: «Фруммеры!» И хотя это слово означает всего лишь «ортодоксальный», интонация была исполнена презрения.