Аварийная команда

Глушков Роман Анатольевич

Очевидно, просьба адаптера явилась из ряда вон выходящей, поскольку реакция на нее Держателя последовала не сразу. Либо Пуп и впрямь был ошарашен тем, что услышал, либо пытался обнаружить в волеизъявлении приговоренного подвох. Но когда хозяин снова заговорил, голос его звучал по-прежнему невозмутимо:

– Для того, кто идет на Гашение или Катапультирование, не имеет значения, лежит на нем моя печать или нет. Но в твоем положении она явилась бы отнюдь не лишней. Сохранив на себе знак адаптера, ты мог бы быстрее приспособиться к жизни в непривычной среде, как это было в Трудном Мире. Я не стал лишать тебя печати, поскольку она заслужена тобой по праву. Но ты, как погляжу, имеешь на этот счет иное мнение.

– Да, Держатель, – подтвердил Рип, после чего вскрыл подоплеку своего странного поступка. – Действительно, поначалу в Трудном Мире твоя печать оказывала мне неоценимую помощь. Для людей я казался жутким посланником

иного мира, демоном, предвестником Конца Света, а то и вовсе воплощением Абсолютного Зла. Люди слагали обо мне легенды, пугали мной друг друга, а кое-где в мою честь даже устраивали человеческие жертвоприношения. Я носил тысячи зловещих имен, причем некоторые из них и вовсе было запрещено произносить вслух. Меня почитали столь же истово, как Бога, порой отрекались от него в мою пользу и устраивали всевозможные обряды, пытаясь вызвать меня в мир или освободить из заточения, куда я, согласно многим мифам, то и дело помещался божьими слугами. Признаться, иногда я не отказывал себе в удовольствии и являлся на чей-нибудь особо настойчивый зов – ведь надо же было как-то поддерживать свою одиозную репутацию. Все это делалось мной с единственной целью, Держатель: так мне было проще оберегать Человека При Деле, когда у него возникали проблемы с хранением Концептора. Его хранитель в Трудном Мире был под стать той беспокойной и изменчивой реальности, какую представляла собой эта Проекция. Человек по имени Адам отвратительно справлялся со своими обязанностями, особенно поначалу, когда человечество еще не привило себе надлежащей любви к материальным ценностям. Мне так часто приходилось вмешиваться в конфликты Адама с теми, кто посягал на его собственность, и запугивать его врагов, что вскоре легковерные недалекие земляне стали считать меня злобным порождением Тьмы. Вошло в традицию вменять мне в вину все глобальные катастрофы, войны, неурожай и прочие беды. Для человечества я сделался универсальным козлом отпущения – может быть, поэтому неотъемлемым атрибутом моего земного портрета стали козлиные рога? И вообще, какое только лицо не рисовали мне люди на протяжении своей истории! А все благодаря твоей печати, Держатель, ибо ничто так не провоцирует фантазию художника, как чистый лист бумаги… В последние три столетия на Земле обо мне начали понемногу забывать, чему я, впрочем, был только рад – Трудный Мир менялся в невыгодную для меня сторону. Человечество понемногу разбиралось в условностях своей Проекции и переставало верить в порожденные собой мифы. Человек При Деле научился беречь Концептор, и моя помощь Адаму из регулярной превратилась в эпизодическую. К тому же устрашать землян прежними методами стало все сложнее и сложнее. Если раньше я мог повергнуть в ужас врагов Адама одним своим появлением, то теперь от меня уже требовали доказательств. А где их было взять, когда все мое запредельное могущество – всего лишь плод бурного человеческого воображения? Приходилось разрешать ситуацию, применяя в отношении землян грубую физическую силу, что шло во вред веками создаваемому мной образу. Но в последнем моем конфликте с Глебом мне не помогла даже сила, а уж от печати и подавно не было никакого толку… Как не будет его и в той Проекции, куда я вскоре отправлюсь. Наоборот, Держатель, там твоя печать принесет мне лишь одни неприятности. Сам посуди, легко ли получится у меня – носителя уникального знака – войти в брачный союз с существами, столь привередливыми в выборе партнеров для размножения? Поэтому я и прошу в качестве прощального одолжения освободить меня от этой печати и полностью уравнять в правах с шатунами. Больше мне от тебя, Держатель, ничего не надо.

Мои познания в психологии чемпионов были небогатыми, но, кажется, никакой крамолы из уст Рипа не прозвучало. Его просьба была простой и прагматичной: осужденный возвращал правителю дарованную тем когда-то награду, поскольку носить ее в тюрьме было не только бессмысленно, но и опасно. Лично я не усматривал в поступке Рипа никакой дерзости, что повлекла бы за собой ужесточение его приговора. Не усмотрел ее и Держатель, ответ которого на сей раз последовал незамедлительно.

– Что ж, Рип, твое решение вполне понятно и простительно. Хорошо, будь по-твоему, – изрек Пуп, а затем вытянул перед собой правую руку. – Подойди ко мне, я освобожу тебя от печати.

Покорно склонив голову, адаптер неспешной походкой приблизился к Держателю и опустился перед ним на одно колено. Подготовка к «отбеливанию» Риповой физиономии напомнила мне сцену из кинофильма «Крестный отец», когда подручные дона Вито выказывали тому почтение, целуя руку чинно сидящему в кресле покровителю. При всей значимости наблюдаемой нами церемонии лобзание адаптером держательской десницы выглядело далеко не так патетично, как традиция семьи Корлеоне. Действия двух безликих существ больше напоминали постановку «Крестного отца»

в театре теней – то есть всего лишь пародию на шедевр Копполы, причем неудачную. Глядеть на этот абсурд в исполнении Бога и того, кто, как выяснилось, претендовал в Трудном Мире на роль Дьявола, мне было неприятно, и я отвернулся…

И едва не проморгал ключевой момент спектакля! Нет, не обретение Рипом полноценного лица – до этого дело попросту не дошло, – а такое, что нельзя было назвать иначе, как дьявольскими кознями. Да не абы какими, а в отношении самого Всевышнего! Именно за такие проделки, если верить земной мифологии, ангелов и свергали с небес, после чего бывшим божьим воителям уже вовек не удавалось отмыться от грязи.

Как понял я чуть погодя, эта коварная выходка замышлялась Рипом давно, а конкретно – с того момента, как я был увезен Чичем на светопланере прочь от друзей и Концептора. Не успела еще рука Держателя коснуться наложенной на Рипа печати, как из рукава адаптерского пальто выскочило нечто стремительное, принятое мной поначалу за брызги крови. Я вздрогнул, но испугаться как следует не успел, поскольку уже через миг понял, что ошибся. Компаньон не вскрыл себе вены в знак протеста против неправедного приговора, а выхватил из-под одежды ту самую ловчую сеть, которой блюстители пытались поймать нас во время погони по световому каналу.

Ярко-красный светокапкан в мгновение ока опутал Держателя вместе с креслом и сжался, накрепко зафиксировав Пупа на месте. Адаптер обманул нас, сказав, что избавился от блюстительского оружия. На самом деле Рип тайком припрятал его за пазухой, дабы задействовать трофей, когда для этого представится подходящий случай.

Предвидел компаньон именно такой расклад или сымпровизировал на ходу, неизвестно, но жребий был брошен, и мы уже не могли остаться в стороне от этой, без преувеличения сказать, эпохальной революции. Я оказался на ногах и схватил армиллу еще до того, как услыхал долгожданный приказ к действию. Впрочем, приказ адаптера не требовал от меня чего-либо экстраординарного и предназначался для всех нас без исключения.

– Уходим! – прокричал Рип, спеленав черного призрака в светокапкан, словно заправский охотник за привидениями. – Времени нет! Не отставайте!

И поволок пленника вместе с креслом к той стене избушки, что примыкала к Оси. Обомлев от ужаса, вызванного этой несусветной дерзостью, мы потопали за горбуном.

Не успев среагировать на каверзу адаптера, Держатель очутился в большой эластичной авоське, горловина которой находилась в крепких руках Рипа. То, что силенок у него – дай бог каждому, я усвоил еще в поезде своими намятыми боками. Поэтому не удивился, как легко компаньон волочил по полу намертво привязанного к креслу Пупа. А он, естественно, не собирался молча терпеть это безобразие. Но поскольку разорвать светокапкан у всемогущего Держателя почему-то не получалось, он не нашел для себя другого выхода, как удариться в крик…

Самое емкое определение держательскому крику мог бы дать классик русской литературы Горький. В голосе Пупа, как и в пении горьковского буревестника, тоже смешались аналогичные компоненты: жажда ответной бури, сила божественного гнева, пламя страсти к свободе и уверенность в победе над зарвавшимися (и это еще мягко сказано) шатунами. Правда, услышь вдруг великий пролетарский писатель вопль нашего «буревестника», он вряд ли посвятил бы ему песнь, а, заткнув уши, убежал бы прочь, чтобы не оглохнуть.

Мы, к сожалению, не имели возможности скрыться от этого звукового террора и потому ограничились единственным доступным нам вариантом спасения барабанных перепонок. Хотя и это почти не помогало. Монотонный и тревожный, словно корабельная сирена, крик пленника, казалось, проникал в мозг через кожный покров, а не уши. Если Карузо, по слухам, мог разбить мощью своего голоса стеклянный стакан, то Пуп легко расколол бы собственным воплем айсберг.

Я решил, что раз уж все равно начался беспредел, то почему бы не заехать крикуну ботинком по ребрам – авось да угомонится. Но едва собрался претворить свою инициативу в жизнь, как Держатель тут же замолк.

– Чуешь, падла, чем пахнет! – рявкнул на Пупа догадавшийся о моих намерениях прапорщик. Взор его горел безумным огнем – таким же, какой Хриплый наверняка наблюдал и в моих глазах. – Только попробуй еще вякнуть – мы с Глебом живо тебе фасад подрихтуем!

Однако шум, что донесся до нас после того, как Держатель заткнулся, звучал куда ужаснее, пусть и не слышалось в этом шуме панических нот. Напротив, в какой-то степени он был даже музыкален, как кажутся порой музыкальными раскаты грома, шум камнепада или топот скачущего во весь опор лошадиного табуна. Разумеется, за исключением тех случаев, когда гроза или каменная лавина гремят прямо над головой, а бешено несущийся табун настигает тебя посреди голой степи. В подобные моменты становится уже не до музыки, какой бы величественной она до этого ни казалась.