Авгур

Холкин Владимир

Андрей посмотрел на Дэна, который сидел напротив. Тот окончил школу в прошлом году, благополучно поступил в политех и с тех пор во дворе появлялся редко, предпочитая проводить вечера в компании своих однокурсников. Но вот сегодня забрел-таки снова на огонек. Андрей решил воспользоваться моментом.

— Слушай, Дэн, — спросил он, откладывая кассету, — а как у вас выпускной прошел?

— Нормально прошел, — степенно ответил Дэн. — Бухла было хоть залейся.

— Кто бы сомневался. Видел я твоих одноклассников — с такими рожами только в трезвяке на стенде висеть.

«Наш золотой резерв» или что-нибудь в этом роде. Ты лучше скажи, вы тоже под дождь попали?

— Ясен пень. Помню, как ливанет, а мы все как раз во дворе стоим. Мне молния чуть в лобешник не засветила…

— Погоди, погоди, — перебила Танька, — а чего вы в грозу на улицу выперлись? Да еще всей толпой?

— Ну, вроде как, традиция. Всегда так делают…

— Первый раз слышу, — поджав губы, сказала Танька. — Я так понимаю, аттестаты вручают в актовом зале, потом столы накрывают в классах. Потом (опять же, в актовом) дискотека. Ну, и под конец — на площадь, рассвет встречать. Но это если погода нормальная! А не как у нас — все последние годы дождь. Я лично в выпускном платье и в туфлях под ливень лезть не намерена. Хоть бы и с зонтиком…

— Серьезно, Дэн, — сказал Пашка, — давай, колись уже. Чем у вас все закончилось, что вы потом неделю пришибленные ходили?

В этот момент по дороге, что проходила метрах в сорока от беседки, скользнула одинокая легковушка, и яркий свет фар прорвался сквозь густое плетенье веток. Лицо Дэна, выступившее из мрака, показалось Андрею совершенно чужим, словно его приятель разом состарился лет на двадцать. Но это наваждение длилось всего секунду, и Дэн уже снова лыбился во весь рот.

— Не дрейфь, Пельмень, завтра все сам увидишь, — обнадежил он Пашку. — Мало не покажется, не волнуйся. А рассказывать — только впечатление портить.

Дэн неторопливо вылез из-за стола, подмигнул Таньке и сделал вид, что собирается отвесить подзатыльник Пельменю. Тот, в свою очередь, сделал вид, что поверил, пригнулся и закрылся руками. Дэн одобрительно хохотнул и, небрежно бросив: «Пока, салаги», зашагал через двор к подъезду.

— Ой, я вам так завидую, правда, — вздохнула полная некрасивая Машка. — Вы завтра все секреты узнаете, а мне до выпускного два года ждать. Я же от нетерпения лопну.

«Ты, главное, от пирожных не лопни», — подумал Андрей с неожиданным раздражением, а Танька, наморщив носик, произнесла:

— Да ладно тебе, какие еще секреты? Это он так выпендривается. А сам в прошлом году нажрался, небось, до свинского состояния, и ливень по барабану. А у меня платье знаете, сколько стоит?..

Чувствуя, что разговор заходит на второй круг, Андрей тихонько поднялся и выбрался из беседки. Он еще успел услышать, как Машка продолжает канючить: «Ну, вы ведь мне все расскажете, правда, Танечка?» А Танька отвечает ей честным голосом: «Конечно, Машуня, вот я тебе лично и расскажу». А потом голоса растворились в шуршание листьев.

Почти все окна в доме давно погасли, и бетонные корпуса безмолвно чернели, нависая над опустевшим двором. В доме было девять этажей плюс чердак, а пятиэтажка, за которую закатилась луна, стояла немного

дальше. Помятая «шестерка» приткнулась у подъезда, где жил Андрей, а рядом на асфальте блестела пивная банка. В зарослях травы у трансформаторной будки однообразно стрекотали цикады. Это звук волновал, как телефонный звонок, пришедший из неведомых далей: снимешь трубку — и тебя позовут в дорогу, в конце которой все желанья непременно исполнятся. И от этого ожидания чуда у Андрея на миг перехватило дыхание, и он запрокинул голову, жадно глотая остывающий воздух. Над крышами сияло созвездие Ориона, и ковш Большой Медведицы склонился над горизонтом.

И только теперь Андрей окончательно осознал, что сегодня — последний вечер привычной жизни. Что бы там ни случилось на выпускном, ничего уже не будет как прежде. Школа закончилась, товарищ Сорокин, и надо что-то решать.

К своему стыду, Андрей не имел ни малейшего представления, чем он займется после получения аттестата. Временами он завидовал Пашке, который твердо знал, что будет учиться на юридическом, поскольку так распорядился отец. У папаши имелись связи в Москве, причем не где-нибудь, а в оборонном НИИ, которое занималось ракетами (метро «Отрадное», с гордостью подчеркивал Пашка, которого этот факт впечатлял, почему-то, больше всего). По какой причине ракетный «ящик» нуждается в юристах, а не в конструкторах, оставалось для Андрея загадкой, но Пашкиному отцу было, безусловно, виднее. А Танькина мама, работавшая врачом в санатории, усиленно зондировала почву во владикавказском мединституте, который с недавних пор именовал себя академией.

Вообще, в последние годы все учебные заведения, о которых слышал Андрей, как по команде обрели многозначительно-помпезные имена. Свой университет был теперь буквально в каждом райцентре. Сельхозтехникум по соседству превратился в аграрный колледж. И даже ПТУ, где готовили штукатуров, преобразилось, словно гадкий утенок, явив миру вывеску: «Строительно-художественный лицей». Но, к великому сожалению Андрея, ни один из этих оазисов сокровенного знания до сих пор его не прельстил.

— Что, Сорокин, на звезды смотришь?

Сердце екнуло, как всегда в последнее время, когда он слышал голос Оксаны. Ксюха-Ксюшенька, с самого детства в одном подъезде, как же ты расцвела! Она, впрочем, и в нежном возрасте была словно куколка — но не пустоглазая заокеанская Барби, а такая… сразу чувствовалось, что наша. И коса у нее была — тугая, темная, почти черная. «Смотри, Андрюшка, какая тебе невеста растет», — любила повторять мама. Андрей сначала смущался, потом привык и отвечал дежурной улыбкой — спасибо, мол, шутку принял и оценил. Но однажды столкнулся с Оксаной утром по пути в школу — и понял, что шутки, похоже, кончились. Ее хохляцкая красота вдруг утратила детскую невинную мягкость, длинные ножки притягивали взгляд как магнит и каблучки вызывающе цокали по асфальту. А еще она распустила косу, и теперь на спине лежал пушистый невесомый ковер. Ксюха и не думала красить или как-то еще уродовать свое темно-каштановое богатство, позволяя ветру играть с ним, пока она легко шагает по улице.