Август

Матевосян Грант Игнатьевич

— Абрикосовое это дерево, — сказал с лошади дед Месроп, — однажды весной принёс из Шноха мой отец Аветик, принёс, посадил… Плодов не давало, но мой отец Аветик не стал рубить его. «Дерево, сказал, пускай себе живёт». Мой отец Аветик знал, значит, что когда-нибудь сгодится это дерево для доброго дела…

Мужчина в белой майке поманил мальчика рукой, потом повернулся к деду Месропу.

— Говори, говори, — сказал он ему, и глаза его были водянистые, а белые руки были худые и костистые, он взял мальчика под руку, крепко прижал к себе и

повёл. — Не чужой, поди, сын Егиша… Как звать-то?.. А меня Езек… Что же ты такой у нас, тебя зовут, а ты не идёшь, — сказал он ему, и никто из взрослых не говорил ещё с мальчиком так дружески, не стоял с ним так, как равный с равным: — Ну слушаем тебя, Месроп, говори. — Никто ещё так доверительно не жал ему руку и не подмигивал добродушно, подтрунивая над другим взрослым. — Цмакутский говорун, — прошептал он мальчику на ухо. — Так, значит, твой отец Аветик знал что-то, только что он знал-то, что именно? — спросил он.

— Вот такой я был, — показывая на мальчика, сказал дед Месроп. — Такой вот мальчонка, я держал дерево в ямке, а мой отец Аветик засыпал корень землёй.

— А плодов, значит, не было?

— Нет, не было.

— Ну и?..

— Что?..

— Плодов не дало, но… — сказал мужчина.

— Но в одном добром деле сослужило свою большую службу, — сказал дед Месроп.

— Да говори же ты, чёртов сын! — засмеялся мужчина. — Я дело сделал, а ты лишних два слова боишься в похвалу мне сказать.

— Скажи спасибо! — крикнул от огня доктор. — Скажи ещё спасибо, что не ругается.

Дед Месроп скривил шею. А мужчина в белой майке сжал мальчику руку и сказал:

— Что это он говорит, Назаров?

— Сейчас скажет, будто я не то говорю! — крикнул от огня доктор, и дед Месроп молча шевельнул губами.

— Три тысячи рублей на памятник выложил, Назаров, чистоганом, — сказал мужчина в белой майке.

— Забыл, кому говоришь! — крикнул доктор. — Это же правдолюб из Цмакута, сейчас тебе скажет, что деньги краденые.

— Доктор, — прохрипел дед Месроп.

И мужчина в белой майке сжал мальчику руку и сказал:

— Да, плохо ты меня хвалишь. Плохо хвалишь, но пей.

— И выпью, — сказал дед Месроп, и его передёрнуло, и мальчика тоже передёрнуло вместе с ним.

Водка полилась в рот деду Месропу, вылилась обратно в стакан и снова ушла в рот… А потом пролилась по его щетинистому подбородку, закапала под воротник, а мальчик вытер рукой свой подбородок.

— Нет, плохо ты меня хвалил, — будто бы обиделся мужчина в белой майке. — Этот ребёнок и то бы лучше твоего сказал. — И, оставив деда Месропа растерянного и жалко улыбающегося, он крепко прижал к себе мальчика и повёл его к скатерти.

Слышалась далёкая песня, с абрикосового дерева свисала туша овцы, та, другая женщина энергично вытирала стаканы полотенцем, а женщина в красном платье, полная и крепкая, легко тянулась через всю скатерть и расставляла на ней посуду.

— Езек, — послышался ржавый голос деда Месропа, — Лерник был моим товарищем,

не говори так, Езек.

— Но ты не похвалил меня как следует, — сказал мужчина в белой майке и снова подмигнул мальчику, а дед Месроп снова молча шевельнул губами.

Блестящий никелированный приёмник стоял на земле, а рядом с ним, растянувшись на траве, в белой, белейшей рубашке и серо-голубых чистых брюках лежал какой-то парень, и волосы на его голове были мягкие и каштановые, ботинки на нём были чуть-чуть стоптанные и чистые, и виднелась линия шва на подошве. И это была именно та одежда — и белая сверкающая рубашка, и эти отутюженные серые брюки, и задний карман на крепкой заднице, о чём всегда мечтал мальчик, и волосы, и то, как он лежал, растянувшись на земле, и подошвы ботинок, и золотые часы, худое запястье и красивые длинные пальцы на приёмнике…

— Не спи, Лерно, — сказал мужчина в белой майке, и в ответ на это тот покрутил ручку приёмника, песня и речь на секунду смешались, а потом снова была одна только песня. — Лерно мой, — с влажными глазами сказал мужчина в белой майке, — один-единственный мой, больше нету. А вас сколько?

— Семеро, — сказал мальчик, — нет, восемь, Грант на станции, вот лошадь ему веду, нас восемь.

Обняв мальчика за плечо и держа его за руку, мужчина в белой майке сказал шёпотом:

— Четыреста рублей дал за этот приёмник, из Одессы привёз для моего Лерно… Один он у меня, больше нету, — с увлажнившимися глазами сказал мужчина в белой майке. — Вас вот восемь.

— Семь, — сказал мальчик, — нет, восемь, нет, правда, восемь, Грант на станции, вот веду ему лошадь.

— Четыреста рублей заплатил для моего Лерно.

— Это о чём же вы там договариваетесь? — подняла голову от скатерти женщина в красном платье.

Мужчина в белой майке поглядел на мальчика, рот его раскрылся, в глазах мелькнула улыбка, он хлопнул себя по ляжке, и его шёпот превратился вдруг в визг:

— Да ведь это же я, я сам, отец мой на станции, а я веду ему лошадь… Надел новые ботинки и веду ему лошадь. Иди-ка, — сказал он, — давай мы с тобой по стаканчику выпьем.

Женщина в красном платье насухо вытерла стакан, протянула мальчику.

— Подождал бы секунду, стол почти готов, — сказала другая женщина.

— Гляди, чёртова тётка, да ведь это же я веду отцу лошадь. В садах Марца пируют, меня подозвали, дали кусок хлеба с мясом, а мне вина хочется.

— Да ты, — сказала другая женщина, — ты только после нашей свадьбы обувь в первый раз надел.

— Ну да, как же… Как же, до встречи с тобой я даже и не человек был.

— Извиняюсь, — сказала другая женщина.

— Пожалуйста. Нет, водки, деревенский ведь мальчик, водки ему, — стоя рядом с мальчиком плечом к плечу, сказал мужчина в белой майке. — А коньяк мы станем пить после того, как женимся на вас, мадам, вот так…

Женщина в красном платье нагнулась, протянула руку к бутылке и поглядела на мальчика снизу вверх.