Август
Шрифт:
— Андрей, ты что, забыл о плане мероприятий, утвержденном в автобусе?! — зычный командирский окрик Муравьева отвлек от «несвоевременных», по Ленину, мыслей.
— Братишка разомлел на солнышке, как я вижу, сейчас лечить будем подобное подобным! — не задержался за словом и Анчаров.
Мужики весело потрясли двумя пластиковыми мешками. В одном весело звякнуло, в другом просвечивалась на солнце огромная дыня.
— Ну, орлы, вы и мертвого уговорите, — засмеялся Петров и заглянул в свое полуоткрытое окно — Веры в каюте уже не было.
— Вэлкам!
Затопали
— Жалко, что ли ему? — удивился Анчаров.
Петров, не раз в прошлой жизни ходивший из Таллина в морские круизы по Балтике, коротко пояснил:
— Засрут ведь чайки пароход, потом гуано не отмоешь — едкое!
— Ну да, — грустно покачал головой Толян. — Мы уж с Саней и забыли, какие они — чайки-то.
Мужчины в колонну по-одному прошествовали через сияющий зеркалами холл, неслышно потянулись по длинному, покрытому красной ковровой дорожкой, коридору Шлюпочной палубы. Петров, идущий впереди, услышал вдруг из расположенного чуть дальше его каюты бара «Панорама» скороговорку диктора «Вестей».
— Может, зайдем на минутку, посмотрим, что в мире делается? Я, правда, слово себе дал забыть про войну, но кофе хочется, а заваривать самому лень.
На самом деле Андрей Николаевич хотел проверить — нет ли там, в баре, часом, Люси? Но даже себе в этом сейчас не признался бы.
— А чего? Пойдем! — легко согласился Муравьев, идущий следом.
Зато Саня протестующе потряс тяжелыми мешками с коньяком и фруктами.
— Точно! У меня же каюта не закрыта. — вспомнил Петров, перехватил мешки, бросил на диванчик в своей каюте, поднял приоткрытое окно, чтобы ноутбук, лежащий на столе, не привлекал лишнего внимания, закрыл дверь на ключ и проследовал в бар.
Посетителей было мало. Компания заказала развязно услужливому бармену Диме кофе. Анчаров даже мороженого попросил под иронические улыбки товарищей. Солнечные зайчики склоняющегося потихоньку к горизонту солнца играли на протертых до блеска разнокалиберных фужерах и бокалах, висящих вверх ногами над стойкой, в огромных окнах отражались, пробегая навстречу друг другу, синие волны и зеленые с желтой песчаной каемкой берега, редкие чайки и высокие облака над лесом. Шевелились, раздуваясь и опадая, легкие тюлевые занавески над приоткрытыми боковыми створками окон. На носу теплохода, на площадке перед баром, устроились в пластмассовых креслах туристы — кто с биноклем, кто с фотоаппаратом или видеокамерой.
Задумчиво глядели они на разбегающиеся влево и вправо берега, на бесконечную широкую ленту реки, на рыбацкую лодочку в тихой заводи на излучине, да на цепь бакенов, мимо которых прокладывал незримую линию своего пути теплоход «Петербург».
Вот молодая женщина, облокотившись на поручни, изогнула волнующе стан, подобно извиву реки, и ветерок играет с ее волосами, а муж ее или друг отошел на несколько шагов назад и, склонившись
Из динамиков большой плазменной панели, подвешенной в углу бара, закадровый бархатный баритон комментировал со сдержанной яростью картинку разыгравшегося под Цхинвали сражения. Войсковая группировка федералов, спешно переброшенная на помощь осетинам по Рокскому туннелю, все еще в десять раз уступала по численности стянутой заранее к границе грузинской армии. Но, несмотря на это, грузины бежали, оставляя за собой трупы осетинских стариков, детей и женщин. И сотни своих трупов. И это была война. И русские солдаты упрямо шли вперед, сталкивая грузин с хорошо подготовленных позиций на господствующих высотах, грудью своей закрывая от смерти жилые кварталы израненного Цхинвала. И тоже погибали. А война давно распространилась с окровавленного кусочка кавказской земли на весь мир и превратилась, как водится, в информационную. И снова превратилась в войну всего мира с Россией.
Непривычно жесткие и образные формулировки журналиста, читающего закадровый текст, брали за живое не хуже страшной телевизионной картинки. Но Толя Муравьев вслушивался именно в голос, даже прикрыл глаза в один момент, чтобы что-то про себя понять в этом голосе. Он открыл глаза и испытующе посмотрел на тоже обратившегося вдруг в слух Анчарова, тот неуверенно кивнул другу и против обыкновения не полез за сигарой, а прихватил со столика открытый «Кэмел» Андрея и закурил, уйдя куда-то в себя. Петров, у которого дома были все фильмы об их авиакомпании, снятые и озвученные когда-то Валерием Ивановым, давно уже узнал его голос и только подумал про себя: «Добрался старик до фронта все-таки! Надо будет, вернусь в Питер, ему позвонить.».
Обратив внимание на реакцию офицеров на голос комментатора — в кадре он так и не показался, а на экране уже шел сюжет с пресс-конференции генерала Ноговицына, — Андрей Николаевич не удержался и сказал с некоторой гордостью личной причастности:
— Друга моего репортаж был, мы с ним летали вместе часто. Он, вообще-то, из Риги, но недавно тоже в Питер перебрался, в Россию.
— А как зовут его? — рассеянно поинтересовался Толян, отпив глоток остывающего кофе.
— Иванов Валерий Алексеевич, тележурналист.
— Тележурналист, значит.
— В России, значит, — в тон Муравьеву протянул Анчаров.
— Жив, Поручик-то!
— Это радует!
Офицеры решительно поднялись из-за стола и подмигнули, не сговариваясь, Петрову.
— Пойдем, Андрей, выпьем за Иванова, да и поговорим заодно! — приподнятым тоном приказал подполковник, и они заторопились к выходу.
Глава восьмая
Кирилл вышел из душа в одних трусах, вытираясь на ходу, бросил полотенце на ящик урчащего в углу кондиционера и, отдуваясь, тяжело плюхнулся в кресло перед журнальным столиком.