Август
Шрифт:
На теплоходе, нетерпеливо подрагивающем машиной, туристы растеклись по каютам и палубам. Первая смена, нагуляв аппетит, отправилась на обед, а Петров с Люсей, позабыв обо всем, так и остались сидеть на диванчике у стойки рецепшэн, и все рассказывали что-то друг другу, пока улыбчивая Марина-администратор не налюбовалась всласть окруженной облачком счастья парой, и не разлучила, отправив Петрова в ресторан, чтобы не остался мужик без горячего.
Глава третья
После обеда, пока теплоход неторопливо шел от Кижей к Петрозаводску, многие отсыпались, утомленные воздухом, водой, ветром, солнцем и обилием впечатлений. Не стал исключением и Петров, свято исповедовавший
А вот туманность будущего — это Люся. Петров так размечтался о ней, что даже поверить в то, что нечаянная встреча с женщиной, которая и во сне ему не снилась, что встреча эта и в самом деле вырастет во что-то реальное, — даже поверить не мог, и от того готов был чуть ли не сбежать с теплохода. Сам виноват был бы тогда, а не Люся, вдруг оказавшаяся не такой, какой он ее выдумал, быть может. И не Люся бы тогда пренебрегла им, а он своей судьбой.
«Да что такое?!» — сам на себя разозлился Андрей. Третий день я в круизе и уже второй раз думаю о том, как бы отсюда сбежать! Страшно жизнь принять со всем тем, что она посылает? Откуда этот страх? «Да просто, тебе раньше терять было по большому счету нечего, Петров! Вот ты и не боялся ничего и никогда. А теперь, когда у тебя появилось то, чем ты дорожишь по-настоящему, теперь, как последний скряга, стал бояться потери и ограбления!». Андрей Николаевич вспомнил старую серию анекдотов про внутренний голос, засмеялся тихонько под простыней и заснул.
Люся тоже спала, так и не дождавшись желанного стука в окно или в дверь каюты. Петров не пришел. А так хотелось слушать его, смотреть на него. О том, что хотелось еще, Люся даже думать себе запретила строго-настрого. «Не спугнуть бы счастье, не обмануться бы, не разочаровать его, желанного, совсем не такого, как мечталось: в детстве — с рыцарскими романами, в юности — с тщеславием молодого ученого, в зрелости — с расчетливой практичностью». Первый шаг был сделан не умом, а чувством, этого и боялась Люся, потому что была хорошим психологом. А ведь казалось ей, что уж кого-кого, а себя-то она давно изучила.
«Но жить все равно — хорошо! Райская штука жизнь», — учила она саму себя во сне, и улыбка мечтательная как солнечный зайчик плясала на красивых, изогнутых луком губах, которые даже детская струйка прозрачной слюны из уголка не портила. Спала девочка, как спят в детстве — наигравшись, а потом наплакавшись. Сладко спала.
Кирилл хмуро смотрел в открытое окно каюты. Там было много солнца и воды, а берегов видно не было. Пора принимать решение и отдавать команды, а он всегда умел делать это, но не всегда хотел. Особенно последние 20 лет, после того, как все перевернулось в стране и в жизни. Служить, чтобы минимизировать вред! Так он сформулировал это для себя когда-то. Ведь если бы на его месте сидел другой полковник, — и стране, и многим людям могло бы быть гораздо хуже. Потому молодой капитан КГБ в 91-м и выдержал все расформирования,
Впереди госпиталь, комиссия, увольнение в запас, пенсия. Всё! Разговаривать по вечерам с телевизором, ночами сидеть в Интернете, по утрам ловить рыбу на речке, благо она недалеко от дачи. Машенька никогда от мужа не уйдет и правильно сделает.
Как уйдешь? Дети не поймут, хоть и студенты уже. Муж — поймет. Но не одобрит, прямо как Каренин.
Муж «у нас» партийный чиновник, государственный человек, а там сейчас хуже, чем в КПСС. Воровать втихую можно, а скандалы в семейной жизни не приветствуются. Муж, правда, давно Машу со службы гонит, не нужно ему, чтобы жена такого человека оперативницей ФСБ числилась. Ну, тут уж Маша сама ему спуска не даст — с нее, где сядешь, там и слезешь. А я? А как буду жить я?
Что же делать со всей этой глупой компанией? Дело нешуточное, хорошо еще, что благополучно почти разрешилось. Как вывести всех этих дураков из под удара? Перемолотит их машина, а ход ей уже задан, тут ничего не переменить. Разве что — переиграть втихую. Обратить минусы в плюсы? Предположим, приднестровцы могут представлять оперативный интерес. Во всяком случае, этим их можно прикрыть. Заодно отчитаться по агентуре. Но девчонки пойдут под раздачу все равно. Петрова мы отмоем как-нибудь, он банальный свидетель, напишет мне подробный рапорт, что видел и что ничего не понял, не знал, не понимал, не участвовал. Надо ж ему свежеиспеченным россиянином из натовской, да еще и прогрузинской Эстонии оказаться? Лишнее это.
Гугунава. Помер Максим, ну и хер с ним. Группу дожмем, без Жеребца сами во всем признаются и сами себя оговорят. А публичной огласки этому делу не будет — не та линия сегодня у политической пропаганды, скорее наоборот, молчать прикажут в тряпочку. А раз не будет пиара, значит и не потребуется безукоризненных доказательств и связывания всех ниточек. Скорее, вот именно, что наоборот! Вот! Вот!
Кирилл забарабанил призывно по животу и капризно возопил:
— Ма-а-а-а-ша!
— Что тебе, чудовище? — недовольно завозилась на кровати под пледом уставшая немолодая женщина.
— Аленький цветочек я, а не чудовище! Давай поедим чего-нибудь, что ли?
— Только что обедали, Кирилл!
— Да вот, так вдруг захотелось нестерпимо, мамочка! — голос у полковника стал жалобным. Он, пыхтя одышливо, поднялся с кресла, нагнулся над кроватью и нежно поцеловал Машу в голую пятку.
— Ты придумал что-нибудь, Кира? — Машенька повернула голову и открыла один глаз, придирчиво отсканировавший выражение лица полковника, гору окурков в пепельнице на столе и листок бумаги, заполненный рапортом, который ей сейчас наверняка надо будет отсылать на Литейный. — Если требует жратвы, значит, придумал, — сама себе доложила Маша и со вздохом приняла сидячее положение.
— Как ты думаешь, мама, а Муравьев даст показания на президента, МГБ и всю прочую свою компанию?
— А он хочет остаться в России?
— А если захочет?
— А мы сможем ему помочь устроиться? Не пообещать, а помочь?
— А вот это твой вопрос, Маша!
— Без Анчарова он не останется. А Анчаров условием сотрудничества поставит неучастие в следственном деле Глафиры.
— Это я понимаю, мамочка. Но если у них есть, что нам отдать, то мы сумеем вообще прикрыть это дело в сейфе, в который никто и двадцать лет не заглянет после моего увольнения.