Авиатор
Шрифт:
Деклан на несколько сантиметров приподнял дуло ружья с учетом снижения, а потом перевел его чуть-чуть влево, чтобы компенсировать боковой ветер. Меткой стрельбе можно научиться — до определенного уровня, — однако дальнейшие успехи зависят лишь от природного таланта.
«Воздушный шар и ружье, — подумал Деклан. — Точно как тогда, в Париже, когда ты появился на свет, Конор. Однако в тот раз вместе с шаром вниз полетел ты».
Деклан почувствовал, что перед глазами все расплывается, и сморгнул, очищая поле зрения; сейчас не время лить слезы.
«Конор, сын мой, твоя мать
Деклан вдохнул, задержал воздух и мягким движением спустил курок, перенеся вес на правую ногу, чтобы смягчить отдачу. Нитроглицериновая пуля вырвалась из рассверленного ствола и понеслась к цели.
«Это для тебя, Конор», — подумал он, и последний воздушный шар взорвался, так ярко, что его наверняка можно было разглядеть с небес.
За спиной Деклана весь остров взревел в знак одобрения — за исключением Бонвилана, который, казалось, потерялся в своих мыслях, что никогда не доводило до добра тех, о ком он думал.
Деклан бросил ружье Бейтсу.
— Прекрасное оружие, лейтенант; почти такое же опасное, как твой язык.
Даже на Бейтса произвела впечатление эта немыслимая точность стрельбы.
— Да, сэр. Спасибо, сэр. Это исторический выстрел, капитан. Ну, так что там насчет моего пива?
Однако Деклан не слушал его; его взгляд был устремлен на Кэтрин, по ту сторону площади, поверх голов ликующей толпы. Их взгляды встретились; собственно, он только и мог видеть, что ее глаза, потому что она прикрывала руками рот и нос. И в оранжевом мерцании электрических огней он разглядел, что жена плачет.
Ее муж вернулся домой.
Воздушный шар взорвался, и огонь воспламенил упаковку фейерверков еще до того, как сработал фитиль. От сотрясения барабанная перепонка в одном ухе Конора прорвалась, и множество искр ужалили кожу, словно миллион пчел. Его засосало в кокон безумствующего пламени, которое поглотило одежду и опалило волосы на руках и ногах. Пострадала и борода — от нее практически ничего не осталось. Повреждения были достаточно серьезны, и все же Конор ожидал гораздо худшего.
Потом гравитация взяла верх, и он полетел к земле, притягиваемый невидимыми нитями. Шок был настолько силен, что он даже не закричал. Ничего этого не было в его плане. Предполагалось, что между ним и шаром будет десять морских саженей [88] веревки: опасно, конечно, но несравненно в меньшей степени, чем лететь сцепленным с самим шаром.
Он должен сделать что-то еще. Ах да, конечно! Его устройство!
Сопротивляясь встречному потоку воздуха, Конор вытянул вниз здоровую руку и сдернул тлеющие остатки куртки.
88
Морская сажень — морская мера длины, равная 1,83 метра.
«Господи! На устройство попали искры!»
Устройство, конечно, представляло собой парашют. Аэронавты с большим или меньшим успехом прыгали с воздушных шаров уже на
Конор нащупал веревку, раскрывающую парашют, и потянул за нее. Ему пришлось тщательно упаковать парашют в мешок из-под муки и пристегнуть его к груди. Оставалось лишь молиться, чтобы, разворачиваясь, стропы не запутались; хуже того, парашют мог вообще не раскрыться.
Конор находился уже так низко, что у парашюта просто могло не хватить времени, чтобы развернуться. Тогда он превратится в саван для водяной могилы Конора.
Веревка была пришита к верхушке крошечного парашюта, очень похожего на тот, который Виктор с Конором использовали, чтобы пускать по ветру деревянные манекены с орудийных башен замка.
Теоретически, если вытащить этот парашют, он сам должен потянуть за собой больший. Это была одна из множества новых идей, выцарапанных Конором на грязи в глубине камеры. Он надеялся тогда, что его изобретениям не придется проходить проверку в столь ужасающих обстоятельствах.
Хотя Конор не видел, как это произошло, маленький парашют исполнил свою роль идеально, выскользнув из углубления, где он находился, словно младенец кенгуру из сумки. Мгновение он подрагивал на ветру, а потом поймал воздух и полностью раскрылся. Его собственное падение тут же замедлилось, чего нельзя было сказать о Коноре. Напряжение, ставшее результатом раскрытия маленького парашюта, вытянуло в ночной воздух парашют большего размера. Расправляемый ветром шелк прошелестел мимо лица Конора.
«Только бы стропы не запутались. Только бы складки ни за что не зацепились. Пожалуйста, Господи».
Его молитвы были услышаны, и белый шелк парашюта полностью раскрылся с громким хлопком, похожим на выстрел. Оттого что спуск происходил очень быстро, стропы с силой ударили Конора по спине, оставив на ней ожог в форме буквы «X», след от которого ему предстояло носить всю оставшуюся жизнь.
Конор был сейчас не в том состоянии, чтобы мыслить рационально, поэтому лишь удивился тому, что луна упорно следует за ним. К тому же казалось, будто она горит. Оранжевые искры злобно выгрызали целые секции, так что сквозь дыры были видны звезды.
«Это не луна. Это мой парашют».
Возникло мимолетное ощущение, будто Конор все еще в камере, строит планы и воображение подбрасывает ему всевозможные проблемы.
«Если искры от воздушного шара попадут на парашютный шелк, последствия могут быть очень скверными. Если именно так и произошло, остается лишь надеяться, что моя скорость все-таки уменьшится и я смогу уцелеть при приводнении».
Теперь спуск протекал более или менее ровно, и Конор мог отличить море от неба. Острова быстро летели ему навстречу. Он видел дворец Изабеллы и, конечно, стену Большого Соленого с ее рядами электрических фонарей, описанных в «Нью-Йорк тайме» как первое чудо индустриального мира.