Авиатор

Мах Макс

— Я у вас, пожалуй, еще одну папиросу попрошу, — сказал Тюрдеев после короткой паузы.

Лиза не стала комментировать рассказ лекаря, тем более, он его еще не закончил. Она лишь молча подвинула к нему портсигар, лежавший на столике рядом с бутылкой граппы.

— В архиве профессора Морамарко, — закурив, продолжил свой рассказ Тюрдеев, — есть множество историй о чудесном выздоровлении от различного рода недугов, но всего два рассказа о случаях, подобных вашему. Одна история, якобы, произошла лет сорок назад в Родезии, вторая — четверть века назад в Аргентине. О третьей я услышал сам на Цейлоне от одного франкского врача. Случаи, как будто, разные, и произошли эти истории в разное время и в разных местах,

но суть их неизменна и сводится к простой фабуле. Некий человек умирает насильственной смертью, притом, что причины прекращения его жизни очевидны и не вызывают сомнений. Тем не менее, через мгновение или несколько жизнь возвращается к умершему, и он начинает дышать. Затем — иногда это берет больше времени, иногда — меньше, — организм, какие бы травмы и увечья не привели его к гибели, восстанавливается. Однако поведение человека меняется, и рассказчики — все трое, — выражали уверенность, что это уже совсем не тот человек, что был прежде, и, более того, утверждается, что в израненном теле обитает теперь душа другого человека. Душа, прошедшая через барьер между мирами. Как это происходит, как согласуется с принятой у нас космогонией, каков механизм этого чуда, и что случается с тем другим человеком в его мире, — на все эти вопросы ответов нет. Но все рассказчики отмечают одно важное обстоятельство: тело выздоравливает именно потому, что это уже совсем не тот человек, что был прежде. Не тот, кто погиб.

Посидели молча. Минуту, две.

— Считаете, я уже не та Елизавета, которую вы знали? — Этот вопрос можно было не задавать. Конечно, считает, потому что она, и в самом деле, другая! И спрашивать не о чем!

— По правде сказать, не знаю, — покачал головой Тюрдеев.

— Но вы же спросили…

— Да, — согласился он. — Я спросил, но, возможно, не стоило. Погорячился, поспешил. Другие-то вас узнают. Райт рассказал мне о семейном обеде у вашей бабушки…

«Да, уж… Узнают! Им всем насрать на меня, вот и узнают!» — И только подумав так, Лиза поймала себя на том, что с некоторых пор стала отождествлять себя с Елизаветой Браге. Оттого, должно быть, ей было так больно узнать об их — Елизаветы и Леонтия, — отношениях. Это было что-то, что выбивалось из той картины мира, которую построила для себя Лиза, и в которую так удачно встроилась.

— Если вас это утешит, — сказала она, стараясь не сболтнуть лишнего, — я и мужа бывшего только по фотографиям узнала. Совершенно чужой человек… А вы, стало быть, Оня, я права?

— Откуда вы?.. — смутился Тюрдеев.

— Я письма ваши нашла, — призналась Лиза. — В собственном сейфе. Полезла за орденскими знаками, и наткнулась на пачку писем. Прочла, но ничего не вспомнила. Извините. А письма вы мне хорошие писали. Вернее, ей, поскольку я по любому не она, даже если я и не человек из другого мира.

Незачем ему было знать, кто она и откуда. Это знание могло ей навредить, а у него незнание ничего не отнимало. Кем бы ни была для него Елизавета, ее уже нет. И отношений тех нет, потому что Елизавета умерла.

«Умерла!» — повторила она про себя.

Но что-то все-таки мешало поставить точку.

— Оня — это поморское сокращенное от Леонтий, — объяснил Тюрдеев и опрокинул в рот стопку с граппой.

«А еще итальянец, называется!»

— Я вас тоже так звала? — спросила Лиза.

— Нет, вы меня называли Лёвой, Львом.

— А вы меня Бете. Что это значит?

— Я вас? — В очередной раз смутился Тюрдеев.

— Ну, да, конечно! — кивнул он после паузы. — Вас… Иногда я называл вас на фриульский лад Бете, а иногда на венетский — Бета, но чаще все-таки Лизой…

* * *

Черт его знает, что это такое, но разговор с Тюрдеевым напрочь выбил Лизу из колеи. Не напугал, совсем нет, а именно что, расстроил. Ну, чего ей, в самом деле, было бояться? Разоблачения?

Перед кем? Да, и недоказуемо это ни разу, что бы ни напридумывал себе Тюрдеев, что бы ни наплела она спьяну, от страха или в бреду. Так что нет, не боялась. Не здесь. Не сейчас. Однако заглянуть так глубоко в чужую жизнь, Лиза никак не предполагала, да и не хотела. Зачем ей это? До сих пор ей некому было лгать по-настоящему, то есть той ложью, которую душа еле носит, и совесть не принимает. Кроме Нади, разумеется. Но с Надеждой все случилось как-то вдруг, спонтанно, и в известной степени естественно, во-первых, потому, наверное, что Лиза в тот момент была все еще не совсем «в своем уме», и во-вторых, ей очень повезло с подругой. С Тюрдеевым все по-другому. И Лиза не та, что год назад, да и любовник — не подруга, даже если эта подруга тоже была когда-то любовницей. Тут ключевое слово «когда-то». А у Тюрдеева все было свежо. Душевные раны еще не затянулись, воспоминания не потускнели. И он Елизавету любил.

«Что же мне со всем этим делать?»

Она вдруг осознала, что мотается по каюте, словно маятник: туда-сюда, туда-сюда, из угла в угол… Чертыхнулась мысленно. Обозвала себя дурой и остановилась у раскрытого окна. Приближалась ночь. Жара спадала, среди камней и деревьев сгущались тени. Лиза смотрела на горы, подставив пылающее лицо легкому ветерку, вдыхала ароматы неизвестных трав и цветов, слушала неспешный шелест реки внизу, под днищем брига.

«Что же мне со всем этим делать?»

Зазвонил телефон.

«Не отвечать? Послать всех к чертовой матери?»

Телефон продолжал звонить.

«Вот ведь настырный!» — Лиза специально длила паузу, авось надоест. Но телефон не умолкал, и, в конце концов, она подняла трубку.

— Браге у телефона!

— Извините, Елизавета Аркадиевна…

— Вам не надоело? — спросила Лиза раздраженно. — Ну, да, я не она, но почему по имени-то не назвать? Не хотите Лизой, пойму. Называйте Эльзой! Эльзой вы меня называть можете?!

— Вы на меня рассердились, — вздохнул Тюрдеев. — Я, собственно, хотел… Разрешите… Эльза, к вам зайти. Мне хотелось бы объясниться, но по телефону как-то неправильно. Это не займет много времени, обещаю!

— Приходите! — коротко ответила Лиза и положила трубку.

«Вот же паскудство! Эльза, блин, Аркадиевна!»

Хотела или нет, она опять пошла по проторенной дорожке: открыла бутылку коньяка и приложилась прямо к горлышку. Сделала несколько сильных глотков, матерясь мысленно на все лады, оторвалась, выдохнула, вдохнула, цапнула враз налившейся болью рукой папиросу. Хотела закурить, но пальцы левой руки свело, — контрактура, — и ухватить зажигалку этими сжавшимися в кривой инвалидный кулак пальцами не удалось.

— Твою ж мать!

В дверь постучали, а у нее от боли слезы на глазах. От боли, от унижения и от злости!

Все-таки открыла. Пусть видит!

Тюрдеев вошел и, конечно же, все увидел. И понял, разумеется, что с ней происходит. Поди, не дурак, а целый доктор медицины! Посмотрел на руку, поднял взгляд к лицу, нахмурился.

— Очень больно? Впрочем, извините! Разумеется, больно! — Он взял ее руку в свои и стал осторожно разжимать пальцы. — Потерпите!

Разжал один, промассировал, возвращая тепло и чувствительность, взялся за другой.

— Перенервничали? — спросил виновато.

— Какая разница! — выдохнула Лиза со стоном.

— Простите!

— Да, не за что! Эт-то вам… Ух, ты ж! Вам спасибо!

— Часто случается? — спросил Тюрдеев, выпрямив ей мизинец, и начал осторожно массировать ладонь.

— Нет, — вздохнула она с облегчением, чувствуя, как отпускает боль. — Всего второй раз. Или третий…

— В прошлый раз, пальцы об стол били, как днепровскую тарань?

— Видели сбитые костяшки?

— Да, — кивнул Тюрдеев. — Думал, боксом занимаетесь, или кун-фу.