Аврора
Шрифт:
— Что это было? — спросила она, проводя рукой по глазам, словно опомнившись от забытья.
— Похоже, ты сильно впечатлила государя.
— Ты так считаешь?
— Я в этом совершенно уверена, как и все присутствовавшие. Никогда я не видывала такого приема! Потому и решила его свернуть. Трудно было представить обмен светскими любезностями с курфюрстинами, заметившими, что курфюрст прямо у них на глазах в тебя влюбился!
От этого слова Аврора затрепетала, но быстро совладала с собой и пожала плечами.
— Влюбился? Ты шутишь, это невозможно!
— Уверяю тебя! —
— Но это же ужасно! Я больше не посмею заявиться во дворец. Курфюрстины меня возненавидят...
— Ты прожила целых два года при блудливом ганноверском дворе и умудрилась сохранить наивность? Теперь, может статься, молодая Кристина будет с тобой холодна — если осмелится! Но Анне Софии это не впервой, она знает цену своему сыну.
Долго бы пришлось искать другое, столь же влюбчивое, сердце! Помнишь, что про него рассказывал Филипп? Они вместе изрядно поволочились за юбками! Но мне интереснее другое: тебя тоже пронзила любовь с первого взгляда?
— Что за нелепость! Признаюсь, я нашла его... внушительным. Вот подходящее слово: внушительный! Это, судя по всему, сильная натура. Но ты сама все слышала: он не забывает друга, потому я и тронула его сердце. Тем лучше! Надеюсь, он поможет мне в поисках, и с его помощью мы наконец отыщем Филиппа. Ничего другого я от него не жду...
Сказав это, она отвернулась к окну, и Амалия оставила сестру в покое. Предоставленная себе, Аврора попыталась разобраться в странном ощущении, посетившем ее в тот момент, когда принц впился в нее своим слепящим и одновременно властным взглядом. Никогда еще она не чувствовала ничего подобного перед мужчинами, даже самыми обольстительными. А ведь этот был почти что уродлив: обветренная кожа, лохматые брови, большой нос, чувственный и одновременно презрительный рот; но это было неотразимое уродство, озаренное высоким чистым лбом, над которым топорщилась настоящая львиная грива! В его двадцать четыре года в нем уже не осталось ничего от юноши: это был мужчина в полном расцвете сил, и ей ничего не стоило поверить, что он, как утверждали, легко гнет конские подковы. Она представила, как он это делает своими могучими ручищами, в которых только что трепетала ее хрупкая рука...
В ту ночь сон Авроры был тревожен, наполнен волнующими грезами, от которых она при пробуждении залилась краской стыда.
Левенгаупт, узнавший от супруги, как прошла аудиенция, довольствовался сухой улыбкой и коротким замечанием:
— Именно этого я и ожидал...
Правда, оказавшись в спальне с глазу на глаз с Амалией, засыпавшей его вопросами, он проронил:
— Я был уверен, что Аврора его ослепит...
— Кого, принца? Но, Фридрих, он ведь женат, причем еще совсем недолго! К тому же это был брак по любви...
— Верно, был. Теперь это уже не вполне так. Взгляни на принцессу: в свои семнадцать лет она, конечно, мила, этого у нее не отнимешь, но до чего робкая! Стоит мужу на нее взглянуть, она багровеет от стыда. Смею вас уверить: любовь, о которой вы толкуете, — не более чем привязанность. Он уже не первый день ищет иных услад. Этим и объясняется приглашение вашей сестре, слывущей одной из красивейших девушек
Амалия, пившая во время этого разговора воду, чуть не поперхнулась.
— Вы отдаете себя отчет, мой друг, что говорите?! Вы, человек принципов, добрый христианин, замыслили подложить мою сестру в постель Августа? Да еще, как кажется, гордитесь собой?
— Такие уж времена! Наш государь — ненасытный пожиратель женщин. Рядом с ним нужна такая, которая не уступала бы ему в своих достоинствах.
— Насколько я знаю, Аврора никогда никого не пожирала!
— Но повсюду оставляет разбитые сердца... Она не отдает себя в этом отчета, потому что занята только несчастным Филиппом. Пора ей вернуться в мир живых людей.
— Вы тоже полагаете, что он мертв?
— По-моему, это очевидно. Наверное, труп где-то зарыли, так что его, наверное, уже никогда не найдут. Но мы-то живы, и если мы не хотим, чтобы власть стараниями какой-нибудь самозваной фаворитки досталась совсем другой семье, то наше лучшее оружие — Аврора! Она полностью подходит для роли незаурядной правительницы.
— Повторяю еще раз: он женат!
— На счастье, у нас возможен развод. Доверьтесь мне! Пусть события развиваются естественным образом.
— Вы забываете о самой Авроре. Она отвергла невероятное количество претендентов на ее руку, в числе которых было много завидных женихов, и слишком горда, чтобы довольствоваться ролью фаворитки! Август только обломает об нее зубы.
— Это только усилит его аппетит. Он охотник, но притом обольститель, когда сам этого пожелает...Думаю, это как раз такой случай. Нас неминуемо ждут новости на сей счет...
Ждать пришлось даже меньше, чем можно было предположить. Уже назавтра гонец из дворца доставил конверт для графини Кенигсмарк: внутри лежала подписанная самим государем грамота, предоставлявшая ей честь занять место среди фрейлин Ее королевского высочества вдовствующей курфюрстины-матери. В связи с этим ей жаловали покои во дворце.
— Что я вам говорил? — гордо прошептал Фридрих жене, пока девушка вслух зачитывала послание.
— Подождите, она еще не дала своего согласия...
И верно, Аврора не спешила с откликом. Сначала она поразмыслила, а потом заявила, что сочтет за честь послужить столь благородной особе, однако не видит причин переезжать во дворец.
— Отсюда до него рукой подать. Только тем придворным дамам, жилища которых находятся далеко от дворца, устраивают ночлег в покоях государыни, остальные там не живут. Мне не нужно исключений.
Рассудив так, она начала готовиться к своей новой роли. Гонец отправился назад с соответствующим ответом, смягченным прочувственными благодарностями.
По прошествии еще одного часа, разодетая в пух и прах в стиле, подходящем для свиты вдовствующей правительницы, — высокий затейливый головной убор, фиолетовый атлас, умеренное декольте и аметистовые украшения, — она уселась в карету, и кучер Готтлиб в считанные минуты доставил ее к тому крылу дворца, где проживала вдова Иоганна Георга III.