Аврора
Шрифт:
Крепко обнимая на прощание Филиппа, Аврора не могла сдержать слез, но ей и в голову не могло прийти, что этот их поцелуй окажется последним...
— Почему ты так уверена, что мы больше его не увидим? — возмутилась графиня Левенгаупт, обращаясь к размышлявшей вслух Авроре. — Если разобраться, то в записке Гильдебрандта ничто не указывает на его гибель. Там просто говорится, что Филипп пропал три дня назад, а мы уже рвем на себе волосы, словно все кончено!
— Разве не об этом подумала ты сама, когда мы получили эту записку? Словами о том, что он находится в «подземелье неведомой крепости», ты просто хотела меня ободрить. На чем основаны твои надежды?
— На здравом размышлении. А может, и на молитве. Обе мы знаем Филиппа — ты больше, я меньше. Нам знакомы его капризы, смена его настроения, его тяга к приключениям...
— Воссоединение с Софией Доротеей и их взаимная страсть сделали его другим человеком. Эта любовь стала для него единственным смыслом жизни.
— Все так, но я уверена, что скоро мы получим отрадные известия. Когда он написал последнее письмо?
— Месяц назад, ты тогда была в Гамбурге. Филипп написал мне из Дрездена, куда вернулся на коронацию своего друга Фридриха Августа, ставшего после смерти возлюбленного брата герцогом-курфюрстом Саксонии. Я тогда скрыла от тебя, как меня встревожило и одновременно порадовало то, что он вернулся туда, где его принимают по-братски. Новый курфюрст даже предложил ему полк и звание генерал-майора. Я надеялась, что он останется в Саксонии, но это последнее известие перечеркнуло все мои иллюзии. Брат писал, что возвращается в Ганновер. Письмо он закончил так: «Я нужен ей так же, как она мне...» Признаться, с той поры я потеряла покой.
— Почему же ты скрытничала? — обиженно проговорила Амалия. — Он не только твой брат, но и мой, хотя всем было понятно, что с тобой он намного ближе.
— Я же говорю, тебя тогда не было рядом, к тому же у тебя были собственные заботы. Зачем было усугублять их моими страхами? И потом, ты никогда не одобряла связь Филиппа с Софией Доротеей.
— Супружеская измена — это грех. Не уверена, что даже очень большая любовь может служить ему оправданием. А тебе лучше остаться здесь и ждать новостей. Чего ради тебе нестись в Ганновер? Хоть это и неприятно признавать, ганноверцы тебя и Филиппа попросту прогнали.
— Во-первых, я увижусь с Гильдебрандтом, а во-вторых, у меня там остались добрые друзья...
Сестры завершали ужин в небольшой гостиной, распахнутые окна которой выходили в сад, откуда веяло вечерней прохладой. Здесь было уютнее, чем в огромном парадном зале, где они потерялись бы среди бесчисленных пустых кресел. От всей семьи теперь остались только они, и обеим было от этого не по себе. Амалия ела чинно, хотя и у нее было тяжело на душе. Аврора же почти не притронулась к еде. Отхлебнув немного вина, она встала.
— Пойду взгляну, все ли собрала Ульрика.
— Значит, ты все-таки приняла решение ехать?
— Пойми, я не могу поступить иначе, и ты должна это понимать.
Амалия тоже поднялась, хотя не так легко, как сестра, а с усилием. В этот раз
— Что ж, — произнесла она со вздохом, — я не хочу тебе мешать, но и ты пойди мне навстречу...
— В чем?
— Раз ты просишь, чтобы я дала тебе кучера Готтлиба, то воспользуйся не только моей каретой, но и моим именем. Ты забыла, что Аврору фон Кенигсмарк больше не пускают в Ганновер? Другое дело — Амалия фон Левенгаупт, чья нога туда еще не ступала. Знаю, мы с тобой не похожи, — оговорилась она, опережая неизбежное возражение, — но это неважно, если ты постараешься держать лицо в тени или опустишь как можно ниже поля шляпы или капюшон...
— Я думала переодеться в мужское платье...
— ...и тем самым усилить свое сходство с Филиппом? Нет уж, поверь, мое предложение лучше. Мы с тобой одного роста, и хоть я далеко не так красива, как ты (это было сказано, конечно, с ноткой горечи), ты можешь постараться, чтобы это не бросалось в глаза. Ну, что скажешь?
Аврора подбежала к ней и крепко обняла.
— Ты лучшая сестра на свете! — воскликнула она, растрогавшись, но стараясь не показывать своих чувств. — Ты права, так будет гораздо проще.— Значит, договорились?
— Конечно! Все, бегу предупредить Ульрику.
— Погоди! Обещай мне еще кое-что...
— Что же? — Аврора остановилась, слегка нахмурив брови.
— Вернуться сразу, как только почувствуешь хоть малейшую опасность!
— Так ты тоже боишься? Признайся, тебе страшно?
— И да, и нет. Ганноверцы — ужасный народец, но все же я думаю, что они вряд ли пошли бы на то, чтобы вот так взять и избавиться от Филиппа. Как-никак, он — Кенигсмарк! Это имя немало значит в Швеции, в Германии, во Франции, не говоря уж о Саксонии. За исчезновение Филиппа многие захотели бы поквитаться с его недругами.
— И это внушает тебе надежду? Сама знаешь, «эта Платен» способна на любую подлость и вертит безвольным Эрнстом Августом как хочет.
— Может, и так... — Во взгляде Амалии мелькнуло отчаяние. — Но совсем уж безмозглой ее не назовешь, и мы люди не простые. Нашей кровью в историю вписано немало ярких страниц. На нас нельзя необдуманно поднимать руку, все-таки мы — Кенигсмарки!
В этом горделивом возгласе слышалось рыдание. Аврора, направившаяся было к дверям, вернулась и еще раз заключила сестру в объятия.
— Я заставлю их об этом вспомнить! — сурово пообещала она.
Глава II
Друг
Все пять десятков миль отвратительной дороги, отделявших Штаде от Ганновера, Аврора старалась гнать от себя безрадостные мысли. Как ей хотелось обрести спокойствие и умиротворение! Это было ей совершенно необходимо, как необходима была и отвага, которая никогда ей не изменяла — до тех пор, пока она не села с Ульрикой в карету. Прежний ганноверский опыт ничего не значил: теперь ее ждала враждебная обстановка, в которой даже те немногие друзья, на которых она надеялась, могли побояться прийти ей на помощь.