Аврора
Шрифт:
— Забудьте про приказания, Иоахим, и впустите этого господина!
— Но, фрау графиня, Его высочество строго-настрого наказал, чтобы ни один мужчина...
— На моих родственников это не распространяется. Говорю вам, пусть войдет! Вся ответственность ляжет на меня...
С дрожащими от радости руками она закрыла витражную раму и побежала по лестнице вниз. Клаус! Это Клаус, кто же еще? Наконец-то она хоть что-то узнает! У нее было восхитительное ощущение, будто она вдохнула свежайшего горного воздуха. Подобрав подол платья, она бежала по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, так что внизу буквально рухнула в объятия гостя, который не
— Клаус! Вот это сюрприз! Господи, до чего я счастлива!
— И я, кузина... Под недоверчивым взором Иоахима ей пришлось расцеловать его в обе щеки, после чего она потащила его вверх по лестнице, успев распорядиться, чтобы позаботились об его лошади и принесли им еды и глинтвейна. На шум появился лакей, который тут же бросился на кухню. Аврора пригласила Клауса в свой кабинет. Он снял тяжелый плащ, запорошенный снегом, и черную треуголку, на которой уже начали таять снежинки. То и другое Аврора отдала Фатиме, наказав ей их не беспокоить. Наконец, указав Клаусу на кресло, она позволила ему сесть. Тот попробовал было отказаться, ибо кавалеры в присутствии дам сидеть не смеют, но Аврора возмутилась:
— Только не надо обращаться со мной как с коронованной особой! Что подумают слуги?
— Говорят, вас могут короновать. Об этом болтают даже на дорогах. Ходят слухи, что князь-курфюрст Фридрих Август ради вас готов развестись...
Аврора нахмурилась. С чего он это взял? Вот, значит, в чем причина его чопорности, еще более заметной, чем ранее, при их знакомстве!
— Мало ли, что болтают! Забудьте об этом! Откуда вы, из Целле или из Ганновера?
— Из Целле, там я и узнал о вашем возвышении. Я привез письма от Ее высочества герцогини и баронессы Беркхоф. — Он извлек оба послания. Аврора отложила их, сказав, что прочтет позже.
— Больше всего мне хочется узнать о том, что происходило в Ганновере во время вашего длительного пребывания там. Давно вы вернулись оттуда?
— Примерно месяц назад.
— И изволили явиться только сейчас?
Ей пришлось прерваться: Фатима, как видно, снедаемая любопытством, вошла с подносом, перегруженным настолько, что он вот-вот мог выпасть из ее рук. Аврора приказала поставить поднос на столик и выйти, причем сказала это тоном, не допускавшим никаких возражений. Она хотела сама потчевать своего гостя, напряженного и с трудом подыскивающего слова. Только когда Авроре показалось, что Клаус действительно подкрепился и немного расслабился, она снова приступила к расспросам:
— Если вы приехали для того, чтобы я вытягивала из вас каждое слово, то лучше вам было остаться при герцогине Элеоноре!
Но его несчастный вид заставил девушку сменить гнев на милость.
— Вас смущает мое новое положение?
Он стал пунцовым, поспешно поставил на столик чашку и отвернулся.
— Признаться, да... Прошу меня простить за неуместные речи в присутствии невесты государя.
— А если я не невеста, а всего лишь...
— Его любовница? О нет! Только не вы!
— Почему не я?
— Вы так гордитесь вашим именем, собой! Чтобы вы, отвергшая стольких видных мужчин, уступили...
— Любви! — гордо произнесла она. — Всего лишь любви, Асфельд. Взаимной любви, не обращающей внимания на вульгарные условности. Конечно, меня прельщали браком, но мне в это не верится... Но достаточно обо мне! Рассказывайте вы! Начнем с того, как вас встретила «эта Платен». Каков был прием?
—
— А маска? Приказала ли она вам в конце концов снять маску?
— Да, но это произошло не скоро. Она усматривала в этом соблазнительную тайну. Видимо, считала, что под маской скрывается отталкивающее уродство.
— А когда вы ее сняли?..
— Маску она сняла с меня сама, ночью, когда...
И он отвернулся, с гримасой, которая была выразительнее любых слов.
— Мой бедный друг! — вздохнула Аврора. — Вы не могли не помнить слова герцогини Элеоноры, что с существом такого рода это более чем возможно. Это не было слишком... тягостно?
— Она много пьет и не любит, когда от нее отстают. Кроме того, она располагает внушительным арсеналом приворотных зелий, каких-то пилюль и еще бог знает чего, так что я несколько недель был сам не свой. А потом разразилась драма...
— Какая драма?
— Сейчас узнаете! Прошу, позвольте все рассказать вам так, как удобнее мне самому! Иначе я, чего доброго, запутаюсь... Я не очень речист и к тому же порядком устал.
Приглядевшись к нему, Аврора убедилась, что он и впрямь изменился. То ли это был результат снадобий Платен, то ли подействовала сама распутная жизнь, к которой та его принудила, но он как будто немного постарел. Казалось, его присыпало какой-то серой пылью, накрыло вуалью, а душа его покрылась ранами... Лицо стало бесцветным, щеки прорезали глубокие морщины. И куда подевалась его заразительная жизнерадостность? Она вдруг устыдилась собственной живости. Протянув руку, она погладила беднягу по плечу.
— Простите! Может быть, вам лучше сначала отдохнуть? Я прикажу приготовить вам комнату!
Она встала, чтобы позвонить, но Асфельд задержал ее, на сей раз со своей прежней веселой улыбкой.
— Чтобы навлечь на нас обоих государев гнев? Если я правильно понял вашего привратника, вы не должны были меня впускать.
— Оставьте эти мелочи, лучше рассказывайте! — И она подала ему бокал вина.
— Так вот, немногим более двух месяцев назад я принял решение уехать. Эта женщина уже внушала мне отвращение, к тому же, пользуясь подсказками Эльзы, я уже перерыл весь дом...
Аврора не могла не задать ему вопроса, который жег ее огнем:— Вы что-нибудь узнали о моем брате?
— О его судьбе — ничего, зато убедился, что он действительно отправил банкиру Ластропу ценности, но тот получил только деньги. «Эта Платен» заключила с банкиром сделку: полученную сумму он вложил в свои дела, а она, как мы и думали, оставила себе драгоценности...
— Именно такой мерзости я и ожидала! Продолжайте.
— Как раз тогда курфюрст устроил праздник в честь замужества своей дочери и наследного принца Пруссии. Главным развлечением должен был стать ночной костюмированный бал с участием древнеримского кулинара Тримальциона в исполнении опытного актера. На балу и на пиру должен был присутствовать весь двор, в том числе английский посол Кресси и властитель дум курфюрстины философ Лейбниц... Эти двое были явно не в своей тарелке, ведь произошла невиданная попойка.