Айен
Шрифт:
Так они и встретили рассвет.
Амелис в демоническом обличье становился громаднее и шире своего человечьего вида, поэтому разорваны были уже вторые его одежды.
Смотря во внимательные глаза Дана, демонские чёрные глаза снова стали голубыми, когти — пальцами.
— Всё хорошо, не тревожься, — быстро проговорил лекарь, — Сегодня ты был спокоен. Ты слушал меня и никому не навредил.
Амелис легонько кивнул и покосился на руку Дана, держащего его за запястье ладонью к ладони.
— У меня теперь повышенная чувствительность ко всему… Наверное, — застеснялся он и тихонько выполз из палатки. Лекарь последовал за ним.
Развели костёр.
Руки
— Ты уверен, что сможешь укротить меня?
— Да.
После целой ночи поглаживаний этого человека, Дан едва не принялся снова, но одёрнул себя, ведь сейчас это выглядело бы не иначе, как любовные заигрывания, и кто бы там разбирался, с какой целью кто кого трогает. Этого парня приласкать хотели бы многие, и, как говорили в селении, Амелис не различал мужчин и женщин, ему все едины, «любить людей, это прекрасно», — говорил он. Остаётся надеяться, что свою леди Айен демон желает больше, и за ночь он не обзавёлся личными мыслями в отношении лекаря.
— Расскажи мне о голубых браслетах, — попросил Дан, отбрасывая возникшие кадры из головы.
Изумлённый Амелис поднял на него глаза:
— Это… это касается детства Ай. Когда мы были детьми, она очень хотела себе «водяные браслетики», как она их называла. Но на самом деле это круги от капель дождя в лужах. Мы с ней обсидели все лужи в деревне, но, как понимаешь, не могли поднять разводы от капель на воде. Это была её детская мечта, а я пообещал себе, что сделаю всё, чтобы добыть их ей. Почему ты так смотришь на меня?
Дан схватил друга за плечи, больно сжал их, расплескал котелок с утренним чаем. Янтарный взгляд горел огнём, но голос был спокоен и тих:
— Надо достать ей эти браслеты. Обязательно. Железно.
Амелис уж точно знал, что такое «железно», когда дело касается обязательств. Сейчас, осознав бесконтрольность ночей, блондин страдал как не в себя, ведь он может сотворить с людьми ВСЁ ЧТО УГОДНО с такой силой и такой чувствительностью.
А как этот лекарь собирается доставать круги от капель дождя???
Дан быстрым шагом обошёл палатку несколько раз, потом вернулся к костру.
— Скоро будем двигаться к городу. И я немного изменю ночное зелье для тебя. Чтобы не было этого, — и показал Амелису на его же дрожащие руки.
Айен проснулась после полудня. От своего крика.
Парни втиснулись в проём палатки одновременно. На одежде её проступали кровавые пятна.
Оба бросились проверять, что с ней, но выглядело это так, словно двое мужчин спешно раздевают девушку.
Лицо, спина, руки, ноги — всё тело было в тонких порезах, словно её посекли бритвенным лезвием.
Дан вынул из сумки порошки, Амелис обнял подругу.
«Да что же это такое! Это не я, значит это произошло с ней во сне?»
— Расскажи свой сон.
Эту фразу Амелис говорил так часто. Всю его жизнь. Он слушал её сны, любил, сочувствовал, жалел, сердился вместе с ней.
Ай покосилась на Дана, ещё никогда она не рассказывала свои сны в присутствии других людей, но парень с невозмутимым видом молча творил добро лекаря, обрабатывал ей раны, присыпая их душистыми порошками, совершенно игнорируя наготу девушки.
Почувствовав себя в безопасности, получив из рук Амелиса кружку с горячим отваром, Айен начала говорить.
— Он был такой родной, близкий, мудрый. Он пришёл к нам в дом, где я была с детьми. Мы так радовались, что он вернулся, что он любит нас. Меня. У меня был ребёнок от него. Моя дочь…
Айен
— Он… приносил нам еду и конфеты. Мы не могли выйти туда, в город. Это был закрытый город. За всеми велась слежка. Я и дети не могли пройти незамеченными. Я не могла идти сквозь стены, как обычно, это было очень страшно, я словно заключенная была там, в этой бархатной квартирке, с окнами, выходящими на кирпичную стену. И вот однажды он сказал, что выведет нас оттуда. По-очереди. Сначала пошли малыши. Он увёл их. Потом средние девочки. Потом старшие мальчик и девочка. На нас были уже старые одежды и он обещал, что там, снаружи, нам выдадут чистые вещи и мы сможем жить свободно. Потом настала очередь меня и моей малышки. Я спросила: «как там дети, я же увижу их?». А он молчал, молчал, его довольное лицо было спокойно. Его руки лежали на коленях, а полы его чёрной мантии спокойно лежали на тёмно-красном бархатном ковре. «Ты не увидишь их. Они все мертвы. Они должны были умереть, я просто сделал ожидание их смерти приятным». Он улыбнулся. Я не могла поверить. Не могла поверить. Что мой любимый человек, мой дорогой человек, отец моего ребенка, по-очереди убил всё самое лучшее, что было со мной, и теперь говорит мне об этом вот так спокойно. Я не могла поверить. Что он заодно с теми, кто не верит в любовь, честность, добро. Он предал меня. Он предал доверие, любовь, нежность. Меня. Мне было так страшно. Значит он врал мне, что я не могу выйти из дома. Он врал мне, что я ничего не могу сделать без него. Мне так страшно, я сойду с ума!!
Айен закричала, не в силах сдержать эмоции. Амелис обнял её, испортив красоту аккуратной работы лекаря.
Дан застыл над обработкой ран спины.
— Потом… потом (всхлип) он открыл шторы, которые просил всегда держать закрытыми, чтобы мы не видели дневного света, чтобы нас никто не видел. Красные тяжёлые бархатные шторы. Схватил меня, наклонил над распахнутым окном. «Ты умрёшь, так же, как они умерли. Хочешь, я расскажу тебе, как они рыдали, умирая? Один за другим, твои дорогие дети, твои драгоценные мальчики и девочки? Как звали тебя! А ты не шла».
В моей голове вдруг возникли эти ужасные кадры. Их смерти, каждого. Их мучений. Я вырвалась, с малышкой в одной пелёнке, выбежала на лестничную площадку, не в силах смотреть на его лицо больше. Я сбежала вниз, по красивой улице с фонарями, с бирюзовыми витринами, с магазинами, с красивой жизнью. Я не могла понять, где мои дети, за что меня так наказали, почему меня предали.
Я вспомнила, что могу попробовать улететь из этой локации. Я полетела, прижимая к себе Лель. Выше, выше, выше. Но там был купол, Амелис, там был купол, который я не смогла пробить. Я билась об него как птица в клетке. Вся локация была огромной купольной клеткой, созданной специально для меня. Женщины в форме схватили меня и бросили в сырой грязный сарай. Он протекал. Шёл дождь. Грязный дождь. А потом появился он.
Глаза Айен сделались стеклянными, волосы абсолютно белыми.
— Он вывел меня за руку из сарая… сказал, что пришел мой час, он спасёт меня. «Сначала ты должна будешь принять душ». На широком полигоне стоял открытый душ. Меня и малышку Лель раздели, и мы пошли. Сначала была ледяная вода. А потом стало горячо. Душ был из тонких лезвий, которые резали меня и Лель. Нам становилось горячо от нашей же крови. Мы мылись в своей крови. Мы смывали свою жизнь. Мы умирали в боли, отчаяньи, преданные и одинокие.