Айвангу
Шрифт:
Айвангу стоял поодаль, опершись на тивичгын – упругий олений рог, – смотрел на море. Колени его нерпичьих брюк были обшиты толстой лахтачьей кожей наподобие подошв.
Охотники бережно сняли моторы с вельботов и, укутав их шкурами, понесли – каждый моторист держал свой двигатель у себя в яранге и ни за что не доверил бы его кому-нибудь другому.
Многие еще не видели Айвангу безногим и удивленно смотрели на него, бормотали что-то невнятное.
Пересиливая себя, Айвангу побрел к воде, к вельботам, к своим друзьям, с которыми охотился не одно
Сколько Айвангу ни упражнялся, шажки получались короткие, а тело все норовило упасть в гальку, пропитанную жиром и холодной звериной кровью.
Друг его, Мынор, застыл с куском мяса в руках и ждал, пока Айвангу приблизится к нему.
– Это ты пришел? – с деланной радостью приветствовал он и положил мясо в кожаный мешок.
– Я давно здесь, – ответил Айвангу и показал на галечную гряду. – Не видел разве там? Конечно, трудно увидеть такого короткого…
– Да вот выгружались… Некогда глядеть было по сторонам, – оправдывался Мынор.
– Рассказывай, как охотились.
– Обыкновенно, – через силу проговорил Мынор. – Льду в проливе еще много, а моржи уже ушли. В последние дни только запоздалые стада попадались.
– На Сэнлун поднимался?
– Поднимался. Я твою гильзу видел. Позеленела, а по-прежнему крепко стоит в расщелине, – немного оживленнее ответил Мынор.
В прошлом году, после весенней охоты, вельбот Сэйвытэгина подошел к одинокой священной скале Сэнлун, торчащей у мыса Дежнева. Охотники поднялись на нее сторожить проходящего зверя. С высоты Айвангу застрелил моржа, а гильзу забил в трещину и сказал своему другу Мынору: «В честь каждого моржа, убитого мной с этой вершины, я буду забивать в трещину гильзу…» Видно, больше не придется стрелять с высоты Сэнлуна.
Народ расходился по ярангам. Таяли кучи мяса и жира – весенняя добыча охотников. В чоттагинах запылали костры, дым поднялся над жилищами.
Сэйвытэгин подошел к сыну.
– Слышал, что ты живешь по-прежнему у Кавье…
– Не у Кавье я живу, а у своей жены Раулены, – ответил с достоинством Айвангу. – Сегодня вечером приду к вам в гости.
– Хорошо, – ответил отец и, взвалив на плечи кожаный мешок, зашагал домой.
Айвангу заковылял к яранге Кавье.
Солнце стояло на линии косы и било лучами в раскрытые двери яранг, освещая внутренность жилищ. Блестели отполированные временем и шершавыми ладонями деревянные стойки яранг.
Невысок порог у чукотской яранги, ребенок его может перешагнуть без труда, а Айвангу пришлось потратить много сил, чтобы одолеть толстую доску.
Кавье стоял в чоттагине и молча наблюдал за ним.
Когда Айвангу поднял глаза, он встретил тяжелый, полный свинцовой ненависти взгляд, а за спиной Кавье испуганные глаза Раулены и колючие, как у горностая, глазки Вэльвунэ.
– Пришел?
– Пришел, – устало, со вздохом ответил Айвангу и хотел было обойти Кавье.
Хозяин загородил дорогу.
– Куда идешь? Ты забыл дорогу в собственную ярангу? Может, показать тебе и помочь дойти?
– Если я уйду, то уйду со
– Ты покинешь эту ярангу один! – крикнул Кавье. – Моя дочь не будет женой безногого! Кто тш ей? Чтобы считаться мужем, по нынешним новым законам нужно иметь бумагу. А где она, эта бумага? Нету ее!
– Я жену отработал.
– Полгода всего прожил. А по старинному обычаю такую невесту надо не один год отрабатывать, а все три! И что ты все твердишь про старые обычаи? Моя дочь хочет жить по-новому, с женитьбенной бумагой. А где она у тебя? Нету! – повторил Кавье.
– Кавье, – едва сдерживая себя, проговорил Айвангу, – ты сам хвалился, что я за полгода столько зверя добыл, сколько иной за полтора… Разве ты забыл эти слова? Раулена – моя жена. Это я решил. А бумага пишется быстро, сделаем и бумагу, сходим к Пряжкину в райисполком.
– Можешь ходить один! – отрезал Кавье. – Раулена останется здесь и никуда не пойдет! Верно, дочь моя?
Раулена замешкалась, но тут же за нее ответила Вэльвунэ:
– Она говорит, верно, отец.
– Слышал ты, обрубок человека? – Кавье торжествовал. – Не согласна она жить с тобой. Уходи и больше не тревожь наше жилище.
Кавье медленно наступал на Айвангу, оттесняя его к раскрытой двери.
– Никуда я отсюда не пойду! – крикнул Айвангу и тут же почувствовал себя в воздухе: Кавье поднял его и переставил за порог, словно он был не человек, а какая-то неживая вещь, к примеру – ведро.
С бессильной яростью посмотрел Айвангу на захлопнувшуюся перед ним дверь – снятую с какой-то американской шхуны дверь – из тонких, гладко оструганных дощечек с медной позеленевшей ручкой.
Айвангу поднялся на колени и потащил свое тело по улице селения в другой конец, где сиял окнами новый райисполком.
Навстречу попадались люди, они почтительно здоровались с ним, но Айвангу проходил молча, стиснув зубы, боясь расплескать гнев и обиду. Кто-то крикнул вслед:
– Опять браги насосался?
Айвангу не обернулся. Летнее солнце палило с высоты, и Айвангу казалось, что он идет очень быстро, так быстро, что пот градом катится по его лицу. А присмотрелся – длинна улица, и долго еще идти до райисполкома, где он надеется найти помощь. Всюду говорят, что нынче новая жизнь и все законы защищают обиженного, бедного человека. Пряжкин даст такую бумагу, по которой Раулена будет принадлежать ему. Ведь любит она его, только боится отца и матери… Новый закон защитит любовь.
В двери райисполкома втаскивали новый железный сейф, привезенный на шхуне «Чукотка». Длинный и тяжелый, он никак не пролезал в узкий коридор. Его то ставили, то лежа пытались втиснуть в дверь. Краснолицый и красноносый Пряжкин распоряжался громко и покрикивал на охотников, прильнувших к железному чудовищу.
– Отойди! Отойди! – предостерег он Айвангу. – Заденут по голове.
– Мне нужно поговорить с вами, – сказал Айвангу.
– Подожди, – сказал Пряжкин и оттеснил своим тучным телом Айвангу от дверей.