Айвангу
Шрифт:
Человек, побывавший на Культбазе, почитается таким же бывалым, как и тот, кому довелось посетить американское побережье или проделать путь на Анюйскую ярмарку в Колымском краю, хотя Культбаза и находится в сутках собачьей езды от Тэпкэна.
Айвангу прислушался – сени наполнились шумом, говором, мягким постуком примороженных лахтачьих подошв. Женский голос жалобно запричитал, и Айвангу узнал Вэльвунэ.
– Куда повезете беднягу!
Меховой полог приподнялся, и просунулась голова. По белым нитям в волосах, похожим на снежные следы, Айвангу узнал мать. Она
– Помогу тебе одеться, – сказала она.
У матери были большие мужские руки, испещренные шрамами от острого кроильного ножа и истыканные иголками. Несмотря на кажущуюся грубость, они ласково и мягко прикасались к сыну, и твердая кожа на кончиках изогнутых пальцев была нежнее гагачьего пуха.
Росхинаут молчала, только губы ее дрожали, а в глубине зрачков темнело горе.
Она вздрогнула, обнажив почерневшие ноги сына. Айвангу дотронулся пальцами до ее волос, провел по седой пряди от макушки до лба.
– Не плачь, ымэм…
Росхинаут высморкалась в меховой рукав кэркэра, тыльной стороной ладони смахнула слезы.
– К ветру лицом на нарте не сиди, – заботливо сказала она.
– Хорошо, ымэм.
В полог шумно вошли Кымыргин, Кэлеуги и Мынор. Они подхватили одетого в теплое Айвангу и вынесли его на улицу.
Айвангу задохнулся от морозного воздуха. По глазам ударила ослепительная белизна снега. Снаряженная для дальней дороги нарта ждала его. Собаки в нетерпении повизгивали, рыли твердый, слежавшийся наст. Отец утаптывал лоскут медвежьей шкуры – он только что повойдал полозья, нанеся на них тонкий слой льда. Лицо его было мрачно.
Друзья посадили на нарту Айвангу. Появился Белов. Он притащил жестяную флягу.
– Это спирт, – сказал он, кивнув в сторону Айвангу. – Если продрогнет, пусть хлебнет. Я развел.
Сэйвытэгин бережно сунул флягу за пазуху.
Он взял в руку остол, другой рукой схватил за баран нарту и подтолкнул ее. Нарта скрипнула подмерзшими тугими ременными креплениями, собаки дружно потянули и покатили тяжкий груз вниз на лагуну.
Айвангу сидел спиной к собакам и долго смотрел на яранги, вытянувшиеся по косе с востока на запад. Над крышами стояли столбы дыма, упираясь в низкое холодное небо.
Нарта скрипела полозьями по твердому насту – онег был сухой, ломкий.
Айвангу глянул еще раз на родное селение, и острая тоска сжала сердце, как будто он навсегда покидал эти места. Он подивился этому чувству, потому что и прежде ему не раз приходилось уезжать из Тэпкэна, но никогда с ним такого не бывало.
Собаки дружно бежали. Из-под лап летели большие комья колючего снега. Отцовская спина плотно прилегала к спине сына. Сэйвытэгин молчал, но его молчание было полно тревожных мыслей, и эти тревожные мысли передавались Айвангу, усиливая тоску. На подъемах отец соскакивал с нарты и помогал собакам. Он бежал рядом с нартой, и изо рта у него вырывалось дыхание, оседая инеем на опушке малахая.
За лагуной начались холмы. Когда нарта взбиралась на вершину, снова открывался Тэпкэн – уже далекий, едва различимый, похожий на кучу
Отец соскакивал с нарты, и Айвангу старался смотреть в сторону – стыдно мужчине сидеть на нарте, когда надрываются собаки и старый человек бежит, ловя широко раскрытым ртом воздух.
Холод понемногу заползал под меховые одежды. Он пробрался в кончики меховых рукавиц, пополз по рукавам. Губы тоже замерзали, казалось, они становились толще, выворачивались наизнанку.
Сэйвытэгин глянул искоса на сына.
– Замерз?
– Холодно, – проговорил онемевшими губами Айвангу.
– Сейчас погреемся. – Сэйвытэгин воткнул остол между копыльев и притормозил нарту.
Собаки тут же скрючились и прилегли, зарыв морды в шерсть на животе.
Сэйвытэгин пошарил за пазухой и достал флягу со спиртом. Он дал отхлебнуть сыну, потом сам приложился к горлышку, ухватив его своими толстыми губами, и долго сосал икая. Спирт разлил по телу горячую волну и затуманил мозг.
– Вот стал ты безногим человеком, теперь все дело в том, сколько тебе отрежут. А ходить тебе уже не придется. – Отец говорил глухо, пряча глаза в сторону. – Калека. Беспомощный человек, даром что такой молодой… Всю жизнь – тоска себе и горе близким людям.
От спирта, что ли, так горит в глотке? Айвангу откашлялся.
– Знаю, что ты мне хочешь сказать. Чтобы я сам ушел из жизни? Отец, скажи прямо – может быть, так будет лучше?
– В старину у нашего народа водилось: не может человек добывать пищу – одряхлел либо ноги, руки потерял, – сам решает, как ему быть. Никто ему ничего не советует. А сейчас другие времена. Советская власть называется. Может, она против такого обычая?
– Если власть справедливая, как она может быть против правильного обычая?
– Нынче много непонятного, – вздохнул Сэйвытэгин. – Вот меня назвали коммунистом и красную книжку с лицом Ленина дали, а что изменилось в моей жизни? Разве что много думать стал, а мысли, знаешь, мешают на охоте, отвлекают от нее…
Айвангу молчал. На сердце было тяжело, как будто живой, трепещущий мускул придавили камнем. Он смотрел на убегающий, едва видимый след на твердом насте и думал о будущем. Он видел себя безногим калекой, волочащим свое тело по улице Тэпкэна. Вокруг бегают ребятишки и дразнят его. Нет, лучше уйти из жизни, как делали предки, чтобы не быть в тягость живым и здоровым…
Спина Айвангу затекла. Он начал ерзать, стараясь найти удобное положение, и вдруг ощутил под собой что-то твердое, длинное. Винчестер! Нет, если нужно умереть по собственному желанию, лучше получить пулю из винчестера – легкая и быстрая смерть.
Ружье лежит в чехле из выбеленной нерпичьей кожи, покрытом сверху лоскутом медвежьего меха. Неужели отец заранее подумал об этом?.. Иначе зачем ему винчестер в путешествии на Культбазу, когда дорога идет по тундре и встретить зверя здесь почти невозможно? Правда, некоторые люди берут оружие даже тогда, когда запросто иду бродить в тундру в поисках сладких корней, – вдруг попадется бурый медведь или спустится с хребта горный баран – кытэпальгин?