Айза
Шрифт:
— Селесте мне о вас рассказывала… — проговорила Айза; ее голос словно заполнил все пространство. — Она говорила, что вы научите меня ездить на лошади и доить корову.
Старик не ответил: не иначе как полностью обратился в зрение, — и все смотрел и смотрел на девушку, переводя взгляд с головы на ноги и обратно, с отрешенной настойчивостью человека, пытающегося удостовериться в том, что перед ним существо из плоти и крови, а не игра воображения.
— Эх-ма! — наконец воскликнул он.
— Как вы сказали?
— Я сказал «эх-ма», вы уж простите, но мне чертовски досадно, что я дожил до таких лет и только сейчас обнаружил, что на свете бывают такие женщины. — Он повернулся к Селесте Баэс: —
— Нашла на дороге.
— По той дороге должен был пройти я сорок лет назад! — сокрушенно воскликнул управляющий. — Как, говорите, вас зовут?
— Айза.
— Айза! — Акилес присвистнул. — Ну так послушайте, малышка: в здешних местах — льянос и сельве — я не раз сталкивался с тиграми, пумами, анакондами, змеями, дикими индейцами и угонщиками скота, но, клянусь своим тайтой [34] , никогда не имел дела с чем-то таким, что хотя бы отдаленно казалось бы мне столь опасным, как вы.
34
Тайта — отец, родитель.
Она улыбнулась, и ее улыбка словно оживила и приумножила сияние пляшущего пламени.
— Спасибо! — ответила она. — Ваш комплимент — то, как вы это сказали, — мне льстит, но ведь это в последний раз, правда?
В ее вопросе прозвучала такая ясная и искренняя мольба, что управляющий тут же ее уловил, заглянув ей в глаза.
— Правда, дочка. Так и будет, — пообещал он.
~~~
— Половину тех, кого не унесла вода во время последнего половодья, в ближайшие месяцы убьет жажда. А тех жеребят и телят, которых вскоре после рождения не съели тигры или прочие твари, угонят в Колумбию конокрады или на них поставят свое клеймо соседи… — Акилес помолчал, заканчивая скручивать очередную из своих желтоватых сигарет. — Мы еще можем радоваться, если убережем двоих из каждых десяти животных, которые рождаются в имении, поэтому оно никогда не принесет дохода. — Он взглянул прямо на Селесте Баэс, которая сидела на другом конце длинного, тяжелого стола из каобы. — Вероятно, было бы лучше сдаться и продать его кузену.
— Ни за что! — отрезала Селесте тоном, не допускающим возражений. — Даже если я всю свою жизнь буду терпеть убытки, никогда не соглашусь, чтобы один из любимцев самуро и грифов стал в этом доме хозяином. — Она с улыбкой поблагодарила Айзу, которая переменила ей тарелку, и твердо сказала: — Причетник всю жизнь только об этом и мечтал, но умер, так и не дождавшись, а этот слизняк, его сын, мечтает о том же: вбил себе в голову, что, поселившись в «Кунагуаро», в одночасье превратится в льянеро и настоящего мужика. Ни за что! — повторила она. — Скорее кому-нибудь подарю.
— Ну тогда он и дальше будет допекать нас своими выходками.
— А мне начхать, — отрезала Селесте. — Если однажды он меня окончательно достанет, я пришлю сюда дюжину своих парней, чтобы они силой вернули весь угнанный скот… да еще кое-какой прихватили. Стоит мне выпустить когти, как Кандидито напустит в штаны, поскольку в конечном счете в его жилах течет не кровь, а церковное вино, которое пил его отец, и святая водица, которой мыла задницу его полоумная мамаша. Что он из себя представляет?
— Похож на перезревшее манго: желтый, рыхлый, прилизанный и волосатый. У него потеют руки; когда говорит, брызжет слюной, и она все время остается в уголках губ.
Селесте Баэс широко открыла рот и, высунув язык, издала горловой звук, ясно выказывая свое отвращение, а затем повернулась к Асдрубалю и Себастьяну, которые сидели за столом справа, между ней и управляющим.
— Вы
— Он это делает, стоит мне только зазеваться, — напомнил ей Акилес Анайя. — Иногда я думаю, что он считает это имение своим и уверен, что очень скоро «Кунагуаро» и «Моррокой» [35] опять объединятся, чтобы вновь превратиться в имение «Тигр». — Он зажег сигарету. — А он будет хозяином.
— Только через мой труп! — уверенно ответила Селесте, постучав пальцем по столу. — От деда я научилась одному трюку: когда ему пришлось делить наследство и он увидел, что у него нет другого выхода, как что-то выделить моей тетке Эсмеральде и ловкому пройдохе — ее мужу, он отдал им «Моррокой», четко оговорив условие: они не могут его продать — ни они, ни их дети, ни их внуки. И тем самым обрек причетника, уверенного в том, что, обрюхатив бедную дурочку, он нажил себе состояние, провести остаток жизни на земле, которую он ненавидел. — Она улыбнулась. — Я поступлю так же: тот, кто однажды унаследует «Кунагуаро», никогда не сможет его продать.
35
Моррокой — угольная черепаха.
— Почему? — полюбопытствовала Аурелия, которая, как и ее дети, хранила молчание на протяжении всего обеда. — Какая разница, кто займет земли или дом, которые приносят вам одни убытки и огорчения?
Селесте Баэс смотрела на нее в течение нескольких мгновений, потом налила себе до краев стакан рома, подождала, когда Айза вернется с кухни и сядет рядом с матерью, и тогда ответила:
— Вам, наверно, этого не понять, только мы, Баэсы, живем в льянос с незапамятных времен. Встречались среди Баэсов как хорошие люди, так и плохие: всё, как в любом большом семействе, — однако мужчины всегда были решительны, а женщины отважны. — Она с жадностью — как, по-видимому, было ей свойственно — сделала глоток. — Но мои дед с бабкой уже в весьма зрелом возрасте совершили ошибку, родив дочь, которая, к несчастью, оказалась умственно отсталой. Это не очень заметно, тем не менее она никогда не была смышленой и по своему развитию так и осталась на уровне одиннадцатилетней девочки. Ее единственным утешением стали святые, а убежищем — церковь. Этим воспользовался один причетник, который обрюхатил ее в исповедальне с одной-единственной целью — войти в семью Баэсов. Это и был Кандидо Амадо, а плод исповедальни — его сын, Кандидито.
— Ну, а ваша тетя? — поинтересовалась Аурелия. — Она-то чем виновата?
— Моя тетя всегда довольствовалась комнатой, в которой полным-полно святых, большего ей и не надо. Бедняжка — все равно что предмет мебели, и в этом доме с ней обращались бы ничуть не лучше, чем до сих пор. — Селесте широким жестом обвела вокруг. — Этот дом полон историй и воспоминаний. Здесь родился мой дед Абигайль, который с тремя пулями в теле скакал галопом целую ночь, пока не застыл в седле, и даже мертвого его не сбросил конь.
— Он был одноглазый?
Селесте Баэс быстро повернулась к Айзе Пердомо и удивленно спросила:
— Откуда ты знаешь?
Стало очень тихо. Все напряженно молчали, братья и мать с упреком смотрели на Айзу, а она, по-видимому, осознала свой промах, потому что покраснела, опустила голову, а рука, в которой она держала нож, слегка задрожала, прежде чем она положила ее на стол.
И Акилес Анайя, и хозяйка дома поняли, что что-то происходит. Они буравили взглядом Асдрубаля, Себастьяна и Аурелию, и наконец Селесте вновь спросила: