Азеф
Шрифт:
– Выдумка из французской революции. Называется «Тоска по смерти».
– По смерти? – переспросил Гоц. – Тоска? Не понимаю. Расскажите.
– Сюжет простой, Михаил Рафаилович. В Париже 93-го года живет девушка, дочь суконщика. Отец ее влиятельный член монтаньяров, партия идет к власти, семья живет в достатке. Жанна весела, спокойна. Но вдруг однажды она подходит к окну и бросается в него. Все в отчаяньи, не понимают причины самоубийства. Разбившуюся Жанну вносят в дом. Возле нее рыдает мать. Все спрашивают Жанну о причине, но Жанна на всё отвечает «я не знаю». А через несколько
Гоц забеспокоился.
– Всё? – сказал он.
– Всё.
– Только и всего? Так и умерла? С бухты барахты бултыхнулась в окно? Неизвестно почему?
– Рассказ называется «Тоска по смерти».
– Я понимаю, – загорячился Гоц. – Но это же упадочничество! Здоровая девушка бросается в окно и говорит, что она счастлива.
– Может быть она была нездорова? – улыбнулся Савинков.
– Ну, конечно, же! Она у вас психопатка! Очень плохой сюжет. И как вы до этого додумались? Не знаю, может вы хорошо написали, но выдумали очень плохо. И зачем это вам, революционеру?
Гоц помолчал.
– Идете на такое дело и вдруг такое настроение. Что это с вами? У вас действительно такое настроение?
– Нисколько.
– Как же это могло взбрести?.. Знаете что, Борис Викторович, – помолчав, сказал Гоц, – говорят, у надломленных скрипок хороший звук. Это наверное верно. Но звучать одно, а дело делать – другое, – вздохнул Гоц. Я вас так и буду звать: надломленная скрипка Страдивариуса! А? А стихи вы пишете?
– Пишу.
– Прочтите что нибудь.
«Гильотина – жизнь моя! Не боюсь я гильотины! Я смеюсь над палачом, Над его большим ножом!»– Вот это прекрасно, вот это талантливо! – радостно говорил Гоц. – Ну, идите, дорогой мой, – приподнялся он. – Увидимся ли только? Дай бы Бог.
Они крепко обнялись и расцеловались.
9
Над Берлином светило желтое солнце. В 12 часов в кафе Бауер на Унтер ден Линден не было никого. Сидели три проститутки, отпаивая усталую за ночь голову кофеем.
Пять минут первого в кафе тучно вошел Азеф. Не глядя по сторонам, сел к стене. Заказав кофе, он взял «Фоссише Цейтунг» и стал читать хронику.
Десять минут первого вошел Савинков, одетый по заграничному, вроде туриста. По походке было видно, что жизнь он любит, нет забот и хлопот. Еще с улицы, сквозь стекло он увидал Азефа.
– Здрасти, садитесь. – Азеф отложил «Фоссише» в сторону, и, не поднимаясь, подал руку.
– Где вы были?
– В Иене.
– Почему же не во Фрейбурге? Ведь я же сказал вам во Фрейбург.
– А чем собственно Иена отличается от Фрейбурга? В следующий раз поеду во Фрейбург.
– Странно, – сердито сказал Азеф, – вы могли мне понадобиться. Ну, всё равно. «Хвостов» не заметили?
– Никаких.
– Уверены?
– Как в том, что передо мной мой шеф, Иван Николаевич.
Азеф отвел в сторону скуластую голову.
– Стало быть готовы к отъезду?
– В любую минуту.
– Сейчас, –
– Неужели?
– Я не знаю, почему «неужели»? – сказал Азеф. снова взяв «Фоссише», рассматривая объявления, – говорю, что будет, я его еще не видал.
Азеф разглядывал объявления фирмы Герзон, изображавшие бюстхальтеры. Оторвавшись, сказал:
– Да, ваша партийная кличка «Павел Иванович». Запомните.
Стеклянное окно на улицу, захватывавшее почти всю стену, было приподнято. Но воскресный Берлин тих. С улицы не шло никакого шума. Монументальный шуцман в синем мундире стоял на углу в бездействии. Изредка были видны его поднимавшиеся большие, белые перчатки.
Оглядываясь, в кафе Бауер вошли двое. Азеф шумно отложил газету. Савинков понял, товарищи по работе.
В одном безошибочно определил народного учителя. Бородка клинушком, глаза цвета пепла, жидкая грудь. Был худ, может быть, болен туберкулезом.
Другой, смуглый с малиновыми губами, с которых не сходила полуулыбка, был выше и крепче спутника. Его руку Савинков ощутил, как чугунную перчатку.
Азеф заказывал обоим, не спрашивая о желаньях. Оба выражали фигурами незнанье языка. Лакей смотрел на них снисходительно. Когда же он ушел, четверо налегли на стол грудью.
– Прежде всего, познакомьтесь, – гнусавой скороговоркой сказал Азеф, – товарищ Петр, Иван Фомич, Павел Иванович.
Товарищ Петр не стёр улыбки. Иван Фомич оглядел Савинкова.
– Вам я уже сказал явки, – обратился Азеф к Ивану Фомичу и Петру, – тебе, Павел Иванович, сообщу. Савинков понял, перейти на «ты» нужно.
– Вы, Иван Фомич, едете завтра вечером через Александрове в Петербург, купите пролетку и лошадь, купите не дрянь и не рысака, а среднюю хорошую лошадку, задача – наблюдать выезды Плеве. Он живет на Фонтанке в доме департамента полиции. К царю ездит еженедельно с докладами. Вы легко сможете установить дни и часы выезда. Они обставлены такой охраной и помпой, что сразу узнаете. У него черная лакированная карета с белыми, кажется, спицами и гербом. За ним едут филеры на велосипедах, лихачах. Всё это должны наблюдать точно, сдавать наблюдения Павлу Ивановичу, он будет со мной в связи.
– А вы тоже едете в Петербург? – глухим голосом сказал Иван Фомич.
– Вас не касается, куда я еду, – лениво оборвал Азеф. – Вы держите связь с Павлом Ивановичем. Павел Иванович держит связь со мной и получает всё необходимое. Товарищ Петр, вы едете послезавтра вечером через Вержболово. В Петербурге в первые дни выправите в полиции патент на продажу в разнос табачных изделий. Обратитесь в полицейский участок. Лучше всего остановитесь в каком-нибудь ночлежном доме на Лиговке. Там разузнайте как быстрей, лучше выправить. Выправляйте за взятку, непременно, тогда сомнений не будет. Ивану Фомичу удобнее установить наблюдение непосредственно у Фонтанки. А вам надо попробовать с Балтийского вокзала. Плеве ездит с него в Царское. При правильности наблюдений вы совершенно точно установите дни, время и маршрут кареты. Тогда уж метальщики сделают нужное партии дело.