Азов
Шрифт:
Джан-бек записал все точно.
– «По повелению государеву мне, Джан-беку Гирею, ходить с российскими войсками против неприятелей Руси и на войне служить царю без измены».
Джан-бек Гирей качнул головой в знак согласия.
– «Не грабить, и не убивать, и в плен не брать людей Руси и от всех прежних неправд отстать».
Три головы покорно склонились.
– «Всех прежде взятых в полон выдать назад».
Чохом-ага-бек сделал резкое движение, но смолчал и низко нагнул голову.
– «А с турецким султаном Амуратом, и с азовским пашой, и с силистрийским Гусейн-пашой никаких сношений не иметь, и не соединяться, и оружием и лошадьми не ссужать
Джан-бек Гирей злобно взглянул на атамана, но покорно писал то, что диктовал ему Татаринов.
– Якши! – сказал Джан-бек Гирей.
– Подписывай грамоту!
Тот обмакнул перо и подписал.
– И ты, Гусейн-паша, подписывай!
Тот нехотя подписался по-турецки пером гусиным. Песком присыпал подписи.
– А я, – сказал Татаринов, – подпишу по-нашему: «Походный атаман войска Донского Михайло Татаринов».
– Клади свою печать, – приказал хану Татаринов.
Когда грамота была скреплена печатью, походный атаман сказал хану:
– Теперь ты не шумя сходи с моим есаулом в гарем свой и приведи сюда Варвару и Фатьму. Да скажи, чтоб готовили коней.
Вскоре привели Варвару.
– Ой, Миша! – кинулась она к нему. – Я ждала, я верила тебе! Соколик мой ясный!..
– Некогда теперь, – сказал Татаринов, оглядев быстро Варвару. – А где Фатьма?
– Убили ее здесь!
– Я так и знал. Молчи! Все скажешь после…
Татаринов с Варварой вышли в сад, где стояли кони.
– Садись в седло.
– Ох, Мишенька! Кровинки не осталось. В седло не поднимусь.
– Подсадите, бабу, казаки! – приказал атаман.
Варвару подсадили на коня, приготовленного для нее.
– Беды большой не сотворили? – как бы вскользь спросил Татаринов.
Варвара сквозь слезы улыбнулась:
– Нет! Не успели!
Из Чуфут-кале, навстречу освободителям-казакам уже шли пленники. Казаки вскочили на коней.
– Ну, трогайте! – скомандовал атаман и сел в седло.
Все тронулись из Бахчисарая на заре. Еще светили звезды. Луна висела над мечетями. Татары спали. Ехали казаки до «Кафской улицы». За казаками брели пленники, худые, изможденные, желтые; потом везли обоз добра. Впереди ватаги казаков – заложники: Гусейн-паша, Чохом-ага-бек и другие знатные татары.
Сзади них – серьгой качая, в татарской шапке и золотом халате – ехал на вороном коне походный атаман Михаил Татаринов, а с ним есаулы, переодетые в татарское платье.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В царьградской гавани кричали петухи. Бледнели звезды и зеленел, чуть золотясь, восток. С востока гнало волны резким ветром. В Стамбуле спали безмятежно. Пониже башен каменных и минаретов, в старом городе, мерцали огоньки. Спокойная, тихая гавань Золотой Рог отделяла старый город от нового. Была она перегорожена тяжелыми железными цепями. В торговой части города – Галате и в деловом квартале – Пере еще не просыпались. Там золотились башни, высились, сверкая полумесяцами, мечети. В гавани белели паруса торговых кораблей, мелькали флаги народов всех стран света.
Турецких военных кораблей в Золотом Роге не было – они ушли к Азову. Царьград затих… Казаки качались в своих стругах. Потом придвинулись к теснине Золотого Рога, и казачьи струги, нахлынув сразу, загородили гавань. Они причалили туда, где византийский император Константин копьем своим начертал на земле границы города и где возгорелись блеск и слава его.
Константинопольские стены тянулись вдоль Золотого Рога и далее по побережью Мраморного
С Босфора гнало ветром воду. Ее сгоняло к предмостьям Скутари, минуя горло Золотого Рога.
Три атамана стояли молча в струге, не сводя глаз с Царьграда. Когда-то здесь, у Семи башен, стояли войском авары, метали стрелы острые и камни. С башен лилась смола горячая, огонь летел на тех, кто вел подкопы под крепкие стены… Бывали здесь арабы. Они ходили приступом от Золотых ворот до мыса на востоке. И так и ушли ни с чем… Аскольд, князь киевский, ходил к Царьграду. Стоял он с кораблями в Золотом Роге, во фракийском Босфоре. Разыгралась буря в узком проливе; она заставила Аскольда отступить. Олег здесь был, брал с греков дань, вернулся с большой добычей… Был под Царьградом правнук Игоря, великий Ярослав, и сын Ярослава – великий князь Владимир…
Походный атаман сказал:
– В Стамбуле крепко спят. Начнем?
Богдан ответил:
– Начнем! Всэ честно дило робы смило! Возьмем приступом первую башню. Вырвем тые чепи бисовски. Без дила слабие сила!
И Старой торопил:
– Пускайте струги, да поживее! К цепям гоните струги!
– Ну, хлопци, мои молодци! – крикнул Богдан. – Кому доля, тому и пивень [39] яйца несе…
Поплыли струги к цепям. Нагрянули, нажали. На берег высыпали казаки. Полезли к первой высокой башне. Впереди казаков шел в султанской чалме Иван Каторжный, Богдан Хмельниченко повел подкопную ватагу к стенам башни. Подкоп повели дружно. На стенах закричали турки, замелькали красными фесками. Грянула пушка. Еще одна пушка ударила.
39
Пивень – петух (упр.).
Богдан подбадривал своих черкасов:
– Хлопци! Гей, хлопци! Наша ричка невиличка, а берег зломае! Турецкий сови сонце очи коле! Ось сабля казачья блисне, а камень в Стамбуле трисне…
В другом месте кричал Каторжный:
– Казаки донские! Орлы степные! Дела ваши лихие! Слава вам!
Старой побежал с казаками по берегу к другой стене.
А Богдан продолжал подбадривать шутками-прибаутками:
– Оце тоби, бабусю, и наука: не иди замиж за внука!.. Женись на дочци, а не на тещи!.. Швыдче копайте землю!
Полезли казаки, как пчелы на мед, к главным воротам торгового города. Сломали ворота. Когда они рухнули, войско широкой рекой хлынуло в город и наводнило узкие и кривые улицы. Пушки бьют, турки бегают по стенам и кричат…
Разбили казаки дворы, где находились невольники. Каких только не было там невольников! Все они были расписаны по разным дворам: невольники-рабы – здоровые, мускулистые, молодые да рослые парни и мужики. Этот «товар» собирались завтра грузить на корабли для отправки в Алжир. Невольницы-красавицы – то был отдельный двор: товар для знатных пашей. Там дальше – двор невольников в цепях; его сразу разбили казаки. Здесь были терцы, донцы, астраханцы, литовцы, поляки, украинцы… И сколько было их – не счесть! Они запроданы на каторги к турецким беям. В пыли, в грязи; на шеях, тощих и худых, кровь; течет она и из ног босых, из треснувших ладоней. Проклятая туретчина!