Бабл-гам

Пий Лолита

Сегодня ровно девять месяцев, как мне исполнился двадцать один год. Я отмечала день рождения с отцом, в задней комнате забегаловки на Конечной, что в департаменте Эро, и пила скверную шипучку из высокого пластикового фужера.

Это не воспоминания, все это вспоминается с трудом, словно никогда и не было; это словно застарелый кошмар, а недавно я вдруг проснулась, я встаю, накидываю пеньюар, зову горничную, машинально открываю газеты Дерека, за кофе разглядываю Вандомскую площадь, или Парк-авеню, или Средиземное море, и моя прежняя жизнь вдруг ярко, до боли, возникает во мне, когда я наливаю ванну, обрывками, картинками, вспышками. И

еще смутная уверенность, что здесь я лишь временно, и тоска.

Мой рост 1 м72 см, вес 46 кг, объем груди 88 см, талии 62 см, бедер 88 см, волосы каштановые, глаза синие. Так написано на обороте моей композитки, но я знаю, что роста во мне чуть меньше, а веса на два килограмма больше, фотографировала меня Инез ван Ламсвеерде и ее миленький маленький ассистент, как две капли воды похожий на Гийома Кане, в Нью-Йорке, когда мы с Дереком туда ездим, мы всегда спим в «Пьере», а вся моя одежда от Дольче и Габбаны.

На обороте большой портрет — я с надутыми губами, они меня заретушировали от и до. На моем лице ни единой тени, будто я вчера родилась. И, думаю, я родилась как раз в тот день.

Если приглядеться поближе, видно отражение объектива в моих глазах, такое пятнышко света.

Это была моя первая обложка, обложка итальянского «Вог».

Потом было множество других, и рекламные кампании — машин, косметики, парфюма, цифрового фотоаппарата, соляриев, имбирной кока-колы, джинсов,« Вюиттона».

Я выучила все свои ракурсы и профили, и экзотические имена топ-моделей, и пышные, устрашающие имена звездных фотографов, звучащие как названия песенRadiohead, я знаю, что все мы страдаем анорексией и что, как везде, все спят со всеми, а потом всё отрицают. Я подписалась на «Эль», «Вог» и «Нюмеро», сбросила десять кило, питаясь исключительно жидкими средствами для подавления аппетита, и с тех пор сижу на спазмолитиках. Похоже, это были амфетамины. Я помню мощеные, с травой между плитками, дворы перед белыми студиями, пахнущими краской. На заре солнце сверкало здесь с немыслимой силой сквозь витражный потолок, я выпила тысячи чашек кофе в пеньюаре, грубя гримершам, которые в свою очередь грубили мне, жаловалась на плохое самочувствие из-за смены часовых поясов и хамство фотографов, принимала с тяжким вздохом множество лекарств, говорила, что гримерша — отличное ремесло и что если бы я была недостаточно красива для модели, то, наверное, стала бы гримершей, потом меня спрашивали, готова ли я, и я валилась на пол, прилипала спиной к стене, истерзанная вентиляторами, щелчками и вспышками, и ждала, когда все это кончится. Я не могла обходиться без зеркал и седативов. Мне обесцветили волосы, перекрашивая из каштана в платину, а из платины в фиолетовый цвет, в них меняли удлинители и накладки, у меня челка по четным дням и локоны по нечетным, веки — сплошная рана из-за накладных ресниц, и обмороки из-за диеты, иногда мне скотчем оттягивали виски, чтобы удлинить разрез глаз, меня мазали маслом с ног до головы, даже во рту, я лазила по деревьям на шпильках, утягивалась в корсет до удушья, я плавала в лужах грязи, бежала по обочине шоссе в Лос-Анджелесе, часами, в разгар августовской жары, а асфальт плавился и прилипал к босым ногам, я прошагала километры по пляжу, когда на улице не было и пятнадцати градусов, в купальнике, улыбаясь ледяной воде, я вывихивала себе руки, ноги, все тело, меня разрывали на части, дробили, четвертовали — чтобы я превратилась в мечту фотографа.

Из

«Вэнити» мне перезвонили сами. Однажды, ранней весной, я была в Портофино, или в Порто-Черво, или в Марбелье, а быть может, в Сен-Тропе. Просто я помню, что было шесть часов вечера, в окне море, шум волн, оранжевое солнце устремляется к горизонту, помню нежное прикосновение пеньюара к моей просоленной коже, вкус« беллини». С Дереком мы были вместе всего десять дней, я не решалась даже подписать счет в отеле. Мой старенький телефон зазвонил. Мы оба подскочили, мне звонили в первый раз за десять дней. Дерек отложил книжку, эссе какого-то американца о мотиве предательства у Скорсезе, и посмотрел на меня странно — как будто с сожалением.

— Алло?

— Вы Манон?

— Да!

— Здравствуйте, это говорят из агентства «Вэнити».

— …

— Я не помешала?

— Нет…

— Гм… Не могли бы вы в ближайший понедельник приехать на пробы?

— Кто вам поручил мне позвонить? Жорж?

— Нет, мадемуазель, Жорж у нас больше не работает. У агентства теперь другой владелец.

— Правда? И давно?

Смущенное покашливание.

— Со вчерашнего дня.

— А как вы узнали мой телефон?

— Я же говорю, нам вас рекомендовали.

— Но кто?

— В понедельник, в одиннадцать, в агентстве?

— Кто вам меня рекомендовал? Не понимаю, кто мог вам меня рекомендовать?

— В понедельник, в одиннадцать?

— Да. Да, в понедельник, в одиннадцать. Но ответьте. Кто вам сказал… кто вам меня рекомендовал?

— Конечно… человек, который желает вам добра.

И повесила трубку. Я обернулась к Дереку, он уставился на мой телефон, который я уронила на пол.

— Дерек? У меня в понедельник пробы, в« Вэнити».

— Честное слово, надо… надо мне купить тебе новый мобильник.

— Звонила какая-то странная девица.

— Потому что этот — что-то невозможное.

— Я его подобрала под банкеткой, в ресторане.

— Кто бы сомневался, цыпочка.

— Думаешь, я стану моделью?

Дерек не отвечает, отводит глаза. Молчит до тех пор, пока молчание не становится настолько тягостным, что ему ничего не остается, как его прервать.

— Сколько гостиничных счетов можно будет подписать, — произнес он, сопровождая свои слова жестом.

— Тебе плевать?

— Мартин Скорсезе смотрел больше двадцати тысяч фильмов, представляешь?

Я замолчала.