Бабочка
Шрифт:
— Что, француз, начал охоту? Если хочешь перебить их всех, работы хватит надолго. Хватайся за решетки и успокойся.
Я принимаю его совет, но решетки врезаются в руки, и я не в состоянии простоять так долго. Снимаю с ведра куртку, привязываю ее к решеткам и опираюсь о нее. Получилось что-то вроде стула, на котором можно почти сидеть.
Через час вода спадает, и остается густая жижа толщиной с сантиметр. Чтобы не наткнуться на какого-нибудь гада, я надеваю ботинки. Негр бросает мне деревянную палочку длиной в десять сантиметров для того, чтобы я мог выскрести грязь из камеры в коридор. Я занимаюсь этим делом добрых полчаса и все время думаю только о работе. Это достижение.
«Это твоя судьба, Бабочка, — заниматься морскими приливами. Хочешь ты этого или не хочешь. Благодаря приливам и отливам, тебе удалось с легкостью выйти из Марони, когда ты бежал с каторги. Подсчитав часы прилива и отлива, тебе удалось покинуть Тринидад и Кюрасао. В Рио-Хаша тебя поймали только потому, что прилив был недостаточно силен, чтобы отдалить тебя от берега, а теперь ты снова полностью отдан на милость прилива».
Среди читателей найдутся, наверно, люди, которые будут меня жалеть и сочувствовать тому, что мне пришлось вынести в этом колумбийском карцере. Я должен им сказать, что предпочитаю сидеть в старинной колумбийской крепости, построенной во времена испанской инквизиции, но не быть на островах Благословения. Здесь у меня еще немало возможностей для побега, и даже в этой дыре я все еще на расстоянии двух с половиной тысяч километров от каторги. Им придется принять особые меры предосторожности, чтобы заставить меня проделать обратный путь.
Я уверен, что моим дикарям никогда не придет в голову пытать таким способом своих врагов, и тем более — человека, который против их народа никакого преступления не совершил.
Я растягиваюсь на бревне и выкуриваю две или три сигареты так, чтобы остальные не заметили. Возвращая деревянную палочку негру, я бросил ему зажженную сигарету, которую он тоже постарался выкурить незаметно.
Это не парижская тюрьма. Здесь я могу предаваться иллюзиям, не кладя платок на глаза из-за слишком сильного света. Кто же все-таки сообщил полиции о том, что я нахожусь в монастыре? О, если я узнаю, он дорого заплатит. Я говорю себе: «Не глупи, Бабочка! Ты пришел в эту забытую Богом землю, не для того, чтобы творить здесь зло! Этого человека накажет сама жизнь, а сюда ты вернешься не ради мести, а для того, чтобы сделать счастливыми Лали, Зорайму и детей, которые у них родятся. Ты вернешься в эту страну ради всех гуахирос, которые приняли тебя как родного брата. Я все еще на пути разложения, на самом дне подземного карцера, но, хотите вы этого или нет, я на пути к свободе».
Я получил бумагу, карандаш и две пачки сигарет. Трудно переоценить преданность заключенных друг другу. Колумбиец, который передает мне сигареты, подвергается страшному риску: если его поймают, ему придется провести немало времени в этом карцере. Он это знает, и согласие помочь мне говорит не только о смелости, но и о редком величии души. Я читаю посланную мне записку: «Бабочка, мы знаем, что ты держишься. Браво! Передай нам сведения о себе. У нас нет изменений. К тебе приходила монахиня, которая говорит по-французски. К тебе ее не пустили, но один из заключенных успел ей сказать, что «француз сидит в камере смертников». Она сказала, что еще придет. Это все. Целуем тебя, Бабочка. Твои друзья».
Я написал им: «Спасибо за все. Я в порядке. Пишите французскому послу. Пусть письма передает тот же человек — в случае провала пострадает один. Не трогайте стрел. Да здравствует побег!»
Побег из Санта-Марты
Только после двадцати восьми суток пребывания здесь и после вмешательства бельгийского
Меня повели к начальнику тюрьмы, который спросил меня:
— Ты француз, почему же ты жалуешься бельгийскому консулу?
В кресле сидел мужчина лет пятидесяти, одетый в белое, с очень светлыми волосами на круглом, розовом и свежем лице; на его коленях лежал кожаный портфель. Я сразу понял, в чем дело:
— Вы утверждаете, что я — француз. Верно, я бежал от французского закона, но я бельгиец.
— А! Видите? — сказал консул.
— Почему ты раньше об этом не заявил?
— Это ничего не меняло. На вашей земле я не совершил никакого преступления, кроме побега, но это естественно для каждого заключенного.
— Хорошо, мы возвратим тебя к твоим друзьям. Но, синьор консул, должен вас предупредить, что после первой же попытки бежать он вернется в карцер.
— Спасибо, господин консул, — сказал я по-французски, когда начальник вышел. — Большое спасибо за заботу обо мне.
— Боже! Сколько вам пришлось выстрадать в этом ужасном карцере! Идите скорее, прежде чем это животное передумает. Я буду навещать вас. До свидания.
По лицам моих друзей я понял, что выгляжу ужасно.
— Ведь это не ты! Что сделали с тобой эти сволочи?
— Говори с нами, скажи что-нибудь. Ты что, ослеп?
— Что случилось с твоими глазами? Почему ты открываешь и закрываешь их каждую секунду?
— Они болят от дневного света, потому что привыкли к темноте.
— От тебя несет гнилью, непостижимо!
Я разделся догола, и они положили мои вещи у дверей. Все мое тело покрыто укусами рачков, которых приносило с приливом. Пятеро заключенных, которые много перевидали на своем веку, замолчали при виде моего тела.
Я выхожу на прогулку совершенно голым. Кложе несет чистую одежду. С помощью Матурета моюсь, пользуясь местным черным мылом. Чем больше я моюсь, тем больше грязи с меня сходит. Наконец, я чувствую себя достаточно чистым. За пять минут обсыхаю на солнце и одеваюсь. Приходит парикмахер. Он хочет обрить меня наголо, но я говорю ему:
— Сделай мне нормальную прическу и побрей, я тебе заплачу.
— Сколько?
— Один пезо.
— Сделай это хорошо, — говорит Кложе, — и я дам тебе два.
После бани, побритый и причесанный, я чувствую себя заново родившимся. Мои друзья не перестают расспрашивать меня:
— А до какой высоты доходит вода? А пауки? А многоножки? А ил? А раки? А ведра с дерьмом? А мертвые? Это была естественная смерть, или они кончали самоубийством? А может быть, они «самоубивались» руками полицейских?
Вопросам не было конца. Меня пришел навестить негр из карцера и объяснил мне историю с бельгийским консулом. Он несказанно рад, что благодаря ему мне удалось выйти из карцера.
Камера моих друзей кажется мне дворцом. У Кложе собственный гамак, который он приобрел за деньги, и в который он силой заставляет меня лечь. Я растягиваюсь поперек гамака и, видя его удивленный и вопрошающий взгляд, объясняю, что если он ложится вдоль гамака, то он ничего в этом деле не понимает.
Еда, игра в шашки, испанские карты, бесконечные разговоры — эти занятия заполняли день и даже часть ночи. Как только ложишься спать, сразу наползают воспоминания, и события одно за другим сменяются перед глазами и требуют продолжения. Фильм не может на этом закончиться, он требует продолжения, и оно наверняка будет.