Бабочка
Шрифт:
— А! Вот и вы, мои герои! Ну, что скажете?
Жюло очень бледен, у него опухли глаза и наверняка высокая температура. Он испытывает страшные боли из-за сломанной три дня назад руки. Жюло тихо отвечает:
— У меня сломана рука.
— Ты этого хотел. Это отучит тебя нападать на людей. Пойдешь к врачу, когда тот приедет. Надеюсь, это будет через неделю. Ожидание поможет тебе, а боль научит. Ты ведь не рассчитываешь, что я специально приглашу врача для такого типа, как ты? Подожди, пока врач распределителя не придет к тебе. Вы оба остаетесь в карцере
Жюло смотрит мне в глаза, будто говоря: «Этот хорошо одетый человек с такой легкостью играет человеческими жизнями». Я поворачиваюсь к начальнику и смотрю на него. Он думает, что я хочу что-то сказать.
— Тебя что, такое решение не удовлетворяет? — спрашивает он меня. — Что ты хочешь сказать?
Я отвечаю:
— Ничего, мосье начальник. Мне только очень хочется плюнуть на твое лицо, но я этого не сделаю, чтобы не испачкать свою слюну.
Он так поражен, что краснеет и не сразу улавливает смысл моих слов. Помощник понимает. Он зовет надзирателей:
— Возьмите-ка его и позаботьтесь о нем хорошенько! Я хочу видеть, как через час он будет раскаиваться и просить прощения. Мы его исправим! Он мне будет языком ботинки лизать-сверху донизу. Не церемоньтесь с ним.
Два стражника выворачивают мою правую руку, двое других — левую. Кладут меня на пол и наручниками прикрепляют мизинец моей левой руки к большому пальцу правой, а главный надзиратель тянет меня, словно скотину, за волосы. Не стоит рассказывать, что они со мной делали. Достаточно сказать, что наручники оставались у меня за спиной одиннадцать дней. Жизнью своей я обязан Бэтону. Каждый день он бросал мне в камеру дневную порцию хлеба, хотя связанные руки не позволяли мне до него дотянуться. Даже просунув голову через решетку, я не мог откусить ни кусочка. Бэтон бросал мне и дополнительные куски хлеба, которых оказалось достаточно для того, чтобы выжить. Ногой я сгребал их в кучку, потом ложился на живот и ел, словно собака. Хорошо разжевывал, чтобы ни крохи не пропадало.
На двенадцатый день, когда с меня сняли наручники, оказалось, что металл разъел руки до мяса. К тому же я потерял сознание от боли, и главный надзиратель очень перепугался. Меня отнесли в поликлинику. Там промыли раны перекисью водорода. Санитар потребовал, чтобы мне сделали инъекцию против столбняка. Мои руки оцепенели и никак не могли принять прежнюю форму. Только через полчаса растирания камфорным маслом, я был в состоянии опустить их.
Меня снова спускают в карцер. Главный надзиратель видит одиннадцать нетронутых порций хлеба и говорит:
— Теперь можешь устроить себе пир! Но странно — как тебе удалось не похудеть после одиннадцати дней голодания?
— Я много пил.
— A, вот он что. Понимаю. Теперь ешь побольше, чтобы подкрепиться, — сказал он и ушел.
Несчастный идиот! Он говорил мне это, думая, что я одиннадцать дней не ел, а теперь наброшусь на еду и подохну от заворота кишок. Ничего, он заплатит по счету. Вечером Бэтон приносит мне табак и бумагу. Я курю, курю и выпускаю дым в отопительную трубу,
Позднее я связываюсь с Жюло. Он думает, что я не ел одиннадцать дней и советует мне есть понемногу. Я не говорю ему правду из опасения, что телеграмму расшифрует какая-нибудь сволочь. Его рука в гипсе, настроение приподнятое, он хвалит меня за то, что я перенес голод.
По его мнению, время нашей отправки приближается. Санитар сказал ему, что уже прибыли прививки. Жюло спрашивает, удалось ли мне сохранить патрон. Да, удалось, но я не в состоянии описать муки, которые мне пришлось вынести ради спасения этого сокровища. В заднем проходе у меня страшные раны.
Через три недели нас вывели из карцера. Что произошло? Нам позволяют помыться в душе — с мылом и горячей водой. Мне кажется, я заново родился. Жюло смеется, как ребенок, а Пьеро-придурок весел и жизнерадостен.
Выход из карцера совершенно лишает нас связи с происходящим. Парикмахер не захотел ответить на короткий вопрос, который я прошептал сквозь зубы: «Что происходит?»
Незнакомый человек с лицом злодея говорит мне:
— Я думаю, они не имеют права держать нас в карцере. Они боятся, наверно, посещения инспектора. Главное — мы живы.
Каждого из нас отводят в обычную камеру. В обед я обнаруживаю в миске горячего супа, которую получаю впервые за 43 дня, кусочек дерева с надписью: «Выходим через 8 дней. Завтра прививки». Кто послал мне это? Так никогда и не узнал. Наверно, кто-то из заключенных хотел передать сообщение, и ко мне оно попало совершенно случайно.
Я тут же передаю эту новость Жюло. Всю ночь до меня доносятся звуки «телефона».
Мне хорошо в кровати. Не хочу проблем, не хочу возвращаться в карцер. Сегодня, во всяком случае, меньше чем в любой другой день.
ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ. ПО ДОРОГЕ НА КАТОРГУ
Сан-Мартин-де-Ре
Вечером Бэтон пересылает мне три сигареты и бумагу, и я читаю:
«Бабочка, я знаю, что ты будешь поминать меня добрым словом. Я надзиратель, но стараюсь как можно меньше вредить заключенным. Я взялся за эту работу потому, что у меня девять детей, и я надеюсь на скорое помилование. Я пытаюсь заслужить его, не слишком повредив другим. Будь здоров, и да сопутствует тебе удача. Партия отправляется послезавтра».
Назавтра нас собирают группами по тридцать человек в коридоре дисциплинарного отдела. Из Канн приехали санитары, которые делают нам прививки против тропических болезней. Каждому из нас делают по три прививки и дают по два литра молока. Деге стоит возле меня, погруженный в свои мысли. Мы не особенно подчиняемся приказу о молчании, так как знаем, что нас не могут сразу после прививок посадить в карцер. Все мы потихонечку болтаем под самым носом тюремщиков, которые боятся в присутствии городских санитаров сделать замечание. Деге спрашивает меня: