Бабочка
Шрифт:
— Бабочка, где твое место? — они роются в моих вещах. — Где твой нож?
— Его у меня отобрал сторож в семь часов вечера.
— Это правда, — говорит тюремщик. — Он даже устроил скандал, утверждая, что мы хотим его смерти.
— Гранде, это твой нож?
— Да, он был в моих вещах, значит — это мой нож, — он рассматривает нож, чистый, как новая монета, без единого пятнышка.
Врач возвращается из уборной и говорит:
— Им перерезали глотки ножом с двойным лезвием. Во время убийства они стояли. Не понимаю. Ни один заключенный не позволит зарезать
— Доктор, вы же сами видите, что ни на ком нет и царапины.
— Эти парни были опасными?
— Даже очень, доктор. Это, я думаю, армянин убил Карбонери в душевой вчера в 9 часов утра.
— Дело закрыто, — говорит комендант. — На всякий случай сохраните нож Гранде. Все, кроме больных, на работу. Ты болен, Бабочка?
— Да, комендант.
— Ты не терял времени и отомстил за друга. Я, знаешь, не такой дурак. Но доказательств нет и, наверное, не будет. Еще раз, последний: никто не хочет ничего заявить? Если кто-нибудь из вас даст показания по поводу этого двойного убийства, мое ему честное слово, что его переведут на материк.
Абсолютная тишина.
Вся группа армянина заболела. В последний момент заявляют о своей болезни Гранде, Жан Кастелли и Луи Гравон. Зал пустеет. Остались только пятеро из группы армянина, четверо из моей группы, часовщик, сторож, который ворчит из-за предстоящей уборки и еще двое или трое заключенных — среди них эльзасец по имени Сильван Великий. Его осудили на двадцать лет каторги за необычное преступление: он один ворвался в почтовый поезд Париж — Брюссель, оглушил двоих проводников и сбросил мешки с почтой, которые подобрали его сообщники (это принесло им немалый доход).
Сильван видит обе группы, которые перешептываются, каждая в своем углу, и, не зная о перемирии, замечает:
— Надеюсь, вы не собираетесь устроить здесь свалку в духе «трех мушкетеров?»
— Не сегодня, — отвечает Глиани. — Это случится позже.
— А почему позже? Нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — говорит Пауло. — Но я не вижу, для чего нам убивать друг друга. Что ты скажешь, Бабочка?
— Я задам тебе один вопрос: знали ли вы, что собирается сделать армянин?
— Слово мужчины, Пэпи, мы ничего не знали. Более того: оставь вы армянина в живых, не знаю, как бы мы это восприняли.
— Но если так, то почему бы нам не покончить с этим делом раз и навсегда? — спрашивает Гранде.
— Мы согласны. Пожмем друг другу руки и не будем больше говорить об этом печальном инциденте.
— Договорились.
— Я свидетель, — говорит Сильван. — Я доволен, что на этом дело кончилось.
— Не будем об этом больше говорить.
В 6 часов вечера раздается колокольный звон. Услышав его, я вспоминаю вчерашнюю картину. Она до сих пор так впечатляет меня, что даже армянину и Беззаботному я не желаю очутиться в зубах акул.
Глиани, не глядя на меня и ритмично покачивая ногами, сидя в гамаке, говорит мне вполголоса:
— Надеюсь, что ни одна из акул, что сожрали вчера Карбонери, не слопает сегодня этого ублюдка армянина.
Потеря честного и преданного друга вносит пустоту в мою жизнь. Лучше выбраться с Королевского острова и действовать как можно скорее. Каждый день я повторяю про себя эти слова.
Побег сумасшедших
— Я не могу больше, Бабочка, — говорит мне итальянец Сальвидиа, — я хочу бежать. Будь что будет. Я попросился санитаром в дом умалишенных. Там на складе есть две большие цистерны, из которых можно сделать плот. Одна из цистерн наполнена оливковым маслом, а вторая — уксусом. У нас есть шансы добраться на них до материка — они прочно скреплены друг с другом. У дома умалишенных нет охраны. Внутри дежурит надзиратель-санитар, которому помогают в работе заключенные, и еще один надзиратель, который все время следит за больными. Почему бы и тебе не устроиться туда?
— Санитаром?
— Это нереально, Бабочка. Тебе никогда не получить работу в сумасшедшем доме. Это далеко от лагеря, и там нет надлежащей охраны. Но попасть туда ты можешь как сумасшедший.
— Это непросто, Сальвидиа. Если врач классифицирует кого-нибудь как сумасшедшего, он тем самым санкционирует его право делать все, что ему взбредет в голову. Считается, что сумасшедший не отвечает за свои поступки. Представляешь, какую берет на себя ответственность врач, подписываясь под таким диагнозом? Сумасшедший может безнаказанно убить заключенного, надзирателя и даже его жену или ребенка. Ты можешь бежать, совершить любое преступление — все сойдет тебе с рук. Тебя посадят, самое большее, в специальную камеру и наденут смирительную рубашку, но все это на определенный срок: в один прекрасный день им придется от этого отказаться. В результате ни за какое преступление, в том числе и за побег, ты не получаешь никакого наказания.
— Бабочка, я на тебя полагаюсь и хочу бежать с тобой. Сделай невозможное — притворись сумасшедшим. Я буду санитаром и в трудную минуту смогу придти тебе на помощь.
— Ладно, я попытаюсь выяснить, какие у меня шансы. В общем-то, это неплохая идея.
Я принимаюсь за дело со всей серьезностью. В библиотеке нахожу книгу на интересующую меня тему, беседую с людьми, которые более или менее длительное время болели, и постепенно у меня накапливаются следующие сведения:
1. Все сумасшедшие страдают от страшной головной боли.
2. Часто они слышат шум в ушах.
3. Они не могут долго находиться в одном и том же положении. Нервические припадки сопровождаются у них болями во всем теле, тело сильно напрягается.
Мое сумасшествие должно быть достаточно опасным, чтобы врач принял решение о помещении меня в больницу, но не слишком буйным, чтобы не нарваться на звериное отношение к себе со стороны надзирателей: в таких случаях они применяют смирительные рубашки, избивают, не кормят, делают инъекции брома, холодные или слишком горячие ванны и так далее. Мне надо ловко сыграть свою роль, чтобы провести врача.