Бабушка
Шрифт:
– Стойте, стойте, глупенькие! Вожак знает, что мы придем, подождет ... — остановила бабушка девочек; те успокоились и пошли вместе со всеми.
Пастух, пасший на холме овец, издалека замахал рукой путникам.
– Не промочит нас дождь, Йоза? — крикнула ему пани мама.
– Будьте покойны, до послезавтра погода устоит! ... Помолитесь там за меня! — Счастливого пути!
– Спасибо на добром слове! . . . Помолимся! . ..
– Бабушка, откуда Йоза знает, когда ждать дождя, а когда хорошей погоды? — допытывалась Барунка.
– Перед дождем земляные черви выползают на поверхность и роют себе норки,
У Жерновской часовни уже собралась толпа богомольцев: мужчин, женщин, детей, некоторые матери принесли младенцев, завернутых в теплые одеяльца, чтобы по обету, данному богородице, вымолить для них здоровья и счастья.
На пороге часовни стоит вожак Мартинец: он на голову выше всех и одним взглядом может окинуть вверенную его попечению толпу. Увидев бабушку с ее спутницами, он говорит: «Теперь все в сборе; помолимся, да и в путь!» Богомольцы встают на колени перед часовней и читают молитвы; столпившиеся на площади крестьяне молятся вместе с ними.
Поднявшись, все окропили себя святой водой. Один из подростков взял крест на длинном древке, невеста Томеша повесила на него венок, Кристла пожертвовала красную ленту. Около креста встали мужчины во главе с вожаком, за ними разместились по старшинству женщины. Но с места пока никто не трогался; хозяева и хозяйки отдавали последние распоряжения: «Будьте осторожны с огнем! . . . Берегите дом! . ..» Дети кричали им в ответ: «Купите нам подарков!. . .» Старушки просили: «Помолитесь за нас! .. .» Но тут Мартинец запел звучным голосом «Богородице, дево, радуйся! . . .», хор подхватил, мальчик поднял крест, убранный цветами, и толпа двинулась по дороге на Святоновице. У каждого распятия или часовни останавливались и читали «Отче наш» и «Верую»; молились также у тех деревьев, на ветвях которых чья-то благочестивая рука повесила образ девы Марии, у крестов, поставленных на месте какого-либо происшествия.
Барунка и Манчинка тоже подтягивали, внимательно прислушиваясь к голосу запевалы. Когда миновали Червеную гору, Барунка вдруг спросила у бабушки:
— Бабушка, где же замок Турынь, в котором жила немая девочка?
Но на этот раз ответ бабушки прозвучал сурово:
– Когда идешь на богомолье, думай о боге и выбрось все мирское из головы. Либо пой, либо молись про себя.
Девочки попели еще немножко, но вот богомольцы вступили в лес, где в траве еще алела земляника: как тут не нагнуться и не сорвать ягодку! . . . Шляпы у них сдвинулись на затылок, заткнутые за пояс края юбочек опустились; опять нашлось дело — приводить себя в порядок . . . Тут они вспомнили, что в котомках припасены пироги, и стали отламывать от них по кусочку. Погруженные в молитву бабушка с мельничихой ничего не замечали. Но Кристла, которая шла
– Нечего сказать, хороши богомолки! . . . Много вы так грехов отмолите! ... — журила она их, а сама еле удерживалась от смеха.
К вечеру богомольцы добрались до Святоновице. Немного не доходя до местечка, женщины обулись, одернули платья и только тогда вошли в городские ворота. Прежде всего богомольцы направились к ключу под горой у костела, выбегавшему семью струйками из-под дерева, на котором висел образ девы Марии. У ключа они преклонили колена и помолились; затем каждый напился из источника и трижды омыл лицо и глаза чистой студеной водой — та вода, как говорили, уже исцелила от недугов тысячи людей. Затем богомольцы поднялись вверх по горе к ярко освещенному костелу, откуда доносилось разноголосое пение; здесь собирались люди со всех мест, и каждый пел на свой лад.
– Ах, бабушка, как хорошо, — шепнула Барунка.
—Еще бы не хорошо . . . Встань на колени и читай молитвы, — ответила старушка. Девочка опустилась на колени возле бабушки, а та, припав головой к земле, горячо молилась матери божьей, статуя которой возвышалась на алтаре в сиянии множества свечей. Девушки-невесты, просившие деву Марию благословить их любовь, украсили ее венками и букетами; на статую было накинуто богатое покрывало, и вся она была увешана драгоценностями, принесенными в дар теми, кто искал и нашел исцеление от болезней у ее подножия.
После молитвы вожак переговорил обо всем со служкой и повел путников укладываться спать. Он мог не заботиться об их ночлеге. Подобно ласточкам, прилетающим весной на старые гнезда, богомольцы разошлись по тем домам, где из года в год находили если не богатое угощение, то приветливые лица, хлеб-соль и чистую постель. Пани мама и бабушка всегда останавливались в семье управляющего угольными копями; это были муж и жена, уже не молодые, но, по мнению бабушки, люди старого покроя, и потому она чувствовала себя у них как дома. Обыкновенно жена управляющего, услыхав, что пришли жерновские богомольцы, выходила к вечеру на улицу и садилась на лавочку перед домом, чтобы их встретить.
Перед отходом ко сну хозяйка показывала пани маме вороха полотна, канифасу и пряжи, которые у нее росли с каждым годом; большую часть пряжи напряла она сама.
– Для кого это вы, хозяюшка, припасаете? — удивлялась пани мама.— Ваша дочка никак уже замужем?
– Да ведь у меня три внучки, а вы сами знаете — девок замуж выдавать, холст да пряжу припасать.
Разумеется, пани мама была вполне с этим согласна. Когда же случалось быть дома хозяину, он шутил:
– Опять, матушка, вы свой товар разложили! . . . Никак тряпьем торговать собираетесь ?
– Полно смеяться, батюшка, какое там тряпье, мой товар и через пятьдесят лет не порвется!
Каждый раз жена управляющего сожалела, что не может угостить бабушку чем-нибудь вкусным; старушка на богомолье не ела и не пила ничего, кроме хлеба и воды. Но что поделаешь, против такого обета возражать не приходится. Пани мама тоже любила ночевать у управляющего; погружаясь в пуховики, она всегда приговаривала: «Хороша постелька! . . . Словно в сугроб провалилась!...»
Кристла и Анча остановились у вдовы-бобылки: хозяйка положила их спать на сеновале.