Бабушка

Немцова Божена

Зимой дети почти полдня не слезают с печи. Печь была большая, на ней спала служанка, а Манчинка держала там свои куклы и разные игрушки. Когда туда забирались ребятишки, то повернуться негде было; огромный пес усаживался на верхней приступке. На этой печи каждое воскресенье справлялась свадьба какой-нибудь куклы. Женихом был трубочист, обязанности священника выполнял Микулаш. Потом начинался пир с танцами, причем обязательно кто-нибудь наступал собаке на лапу. Та своим визгом нарушала мирную беседу старших. Пани мама кричала:

– Эй вы, малыши! Не сломайте печку, а то завтра негде будет стряпать! . . .

Но на печи уже

тихо, дети играют в «папу и маму». Молоденькой мамаше аист принес ребеночка; Адельку, которая все равно не умела готовить угощенье, сделали крестной матерью, а Вилема и Яна — крестными отцами; новорожденного назвали Гонзичек. По случаю крестин снова начали пировать: каких только кушаний не подавали! Чтобы задобрить пса, и его позвали в гости. Гонзичек быстро подрастал, и папаша вел его в школу; Ян превращался в учителя и заставлял Гонзичка читать по складам. Но один ученик — это не интересно, все должны были учиться и поэтому решили: «Будем играть в школу». К учителю Яну шли охотно, только никто не желал готовить уроков; учитель сердился и назначал наказание: два удара по руке. Ничего не поделаешь, ученикам приходилось терпеть: собака тоже попала в ученики, но оказалась ни к чему не способной и лишь ворчала на ребят; за это учитель, кроме двух ударов, приказал повесить ей на шею черную дощечку, что и было незамедлительно исполнено. Лохматый пес рассердился, с грозным рычаньем спрыгнул вниз и закружился по комнате, срывая постыдный знак. От испуга работник вскочил со скамьи, бабушка плюнула с досады, а пан отец, погрозив табакеркой в сторону печки, крикнул: «Тише, мыши, кот на крыше!» — и снова завертел табакеркой, усмехаясь тайком от ребят.

– Не иначе как нашего бесенка проделки! — решила бабушка. — Нет, надо домой собираться, пока они всю мельницу вверх дном не перевернули!

Но хозяева решительно воспротивились: не прерывать же рассказ о французской войне и трех монархах! Бабушка видела всех троих: немало пришлось ей испытать на своем веку, было что порассказать о годах войны, каждое ее слово-правда! ...

– А что это за три ледяных великана, которых напустили русские на Бонапарта? — спрашивал молодой работник, красивый и веселый парень.

– Неужто не можешь догадаться? Это три месяца: декабрь, январь да февраль, — объяснил старший работник. — В России такая студеная зима, что людям приходится прятать лицо в футляр, а то нос отмерзнет. Французы-то к холоду не привыкли, как пришли туда — все тотчас и перемерзли. А русский небось наперед знал, что так будет, вот француза у себя и придержал. Ну, и хитер!...

– А императора Иосифа вы тоже знавали? — спросил у бабушки один из помольщиков.

Еще бы не знать, разговаривала с ним, и дал он мне самолично вот этот талер, — отвечала бабушка, берясь за подвешенную к гранатовому ожерелью монету.

– Пожалуйста, бабушка, расскажите, как было дело! — раздалось со всех сторон. Смекнув, о чем будет разговор, дети притихли, затем спрыгнули с печи и тоже принялись уговаривать старушку, уверяя, что про талер они ничего не слыхали.

– Но ведь пани мама и пан отец знают эту историю, — отнекивалась бабушка.

Хороший

рассказ не то что два раза — сколько угодно можно слушать, не надоест . . . Пожалуйста, расскажите, — просила и пани мама.

— Ну уж ладно, расскажу; а вы, дети, сядьте и сидите смирно. Дети мигом расселись и замолкли, словно в рот воды набрали.

– Когда строился Новый Плес (Иозефов), была я подросточком. Родом-то мы из Олешнице, знаете, где Олешнице?

– Кажись, это за Добрушкой, в горах на Силезской границе, — отозвался старший работник.

– Вот-вот .. . Жила по соседству с нами в маленькой избенке вдова Новотная. Добывала она себе пропитание тем, что ткала шерстяные одеяла. Сработает несколько штук и несет их продавать в Яромерж либо в Плес. Бывало, примется мать-покойница за стряпню, а мы, дети, убежим к соседке. Наш батюшка кумом ей доводился. Только я стала вникать в дело, Новотная, как зайду в избу, обязательно скажет:

– Сядь поди за стан да поучись, придет время — сгодится. Приобвыкнешь к делу смолоду, не помрешь старухой с голоду. Была я до работы охоча, понукать меня не приходилось. И скоро так наловчилась, что и самою Новотную могла заменить. О ту пору император Иосиф часто бывал в Новом Плесе. Много о нем говорили, а кто видел его, хвалился будто невесть чем. Однажды Новотная собралась с товаром в Плес, а я попросила своих отпустить меня посмотреть город. Матушка увидала, что куме ноша не под силу, и говорит: «Иди, дочка, поможешь товар нести». На другой день по холодку пустились мы в путь и уже к полудню были на лугах, что у самого Плеса. Видим, водном месте лежат бревна. Сели мы, начали обуваться. Кума и говорит:

– Куда бы мне, горемычной, пойти наперед всего с одеялами?

Видим, от города прямо к нам идет какой-то господин. В руках у него не то труба, не то флейта. Прикладывает он ее бесперечь к глазу, а сам поворачивается во все стороны.

– Глянь, никак это музыкант, — говорю я куме, — слышишь, как он свистит, а сам чего-то вертится.

– Глупая ты, девка, какая тебе флейта, да и не музыкант это вовсе, а господин, что смотрит за постройкой. Я частенько его вижу. Это такая трубка, а в ней стеклышко, сквозь то стеклышко он и глядит. Говорят, через него далеко-далеко видать, и кто где находится, и кто что делает.

– А вдруг он видел, как мы обувались? — испугалась я.

– Ну и пускай! Чего ж тут плохого? — засмеялась Новотная.

За разговором мы и не заметили, как господин очутился рядом с нами. На нем был серый камзол и маленькая треуголка, а из-под нее торчала коса с бантом. Был он молодой и красивый, — прямо картинка.

– Куда путь держите и что за товар несете? — спросил господин, остановившись около нас. Кума объяснила, что несет в Плес на продажу одеяла.

– Какие одеяла? — продолжал он расспрашивать.

Шерстяные одеяла, господин, чтоб накрываться. Может, какое вам по вкусу придется? — И тут Новотная, скоренько развязала свой узел, разложила одно одеяло на бревнах. Кума на селе была смирная, а когда ей нужно было сбыть товар, тараторила без умолку.

– Это твой муж работал? — допытывался господин.

– Работал, золотой мой, работал, да вот на жатву два года будет, как доработался до чахотки. Хорошо, я нет-нет да и приглядывалась к тканью — и сама научилась. Теперь Мадле говорю: учись, Мадла, чему научишься, того никакой грабитель у тебя не отымет.