Бал моей мечты

Лубенец Светлана

Дверь с грохотом закрылась, а в кабинете повисла напряженная тишина.

– Не обращайте на нее внимания, – смущенно сказал Талиев, – поплачет и перестанет… Не впервой…

– И все-таки, Давид Алиевич, нам действительно надо во всем разобраться, – очнулась наконец Александра Модестовна, выпрямила спину, твердой рукой поправила разлохматившиеся волосы, и Даша опять увидела в ней ту волевую женщину, которая

умело руководила своим пансионом. – Скажите, что вы думаете на сей счет.

Гулькин отец ответил теми словами, какие Даша больше всего хотела от него услышать:

– Я не претендую на ваше богатство. В отличие от дочери, – он болезненно сморщился, – мне всего хватает.

Чака, которой уже давно не терпелось потрогать руками настоящие драгоценности, тоже обрадовалась такому ответу Талиева, подскочила к саквояжу и бесцеремонно запустила в него руку. Она выудила из него брошку, но не ту, к которой Ада Глебовна даже побоялась прикоснуться, а другую, усыпанную мелкими блестящими камешками.

– Ой! Вы только посмотрите! – Танька оглядела всех блестящими, не хуже камешков на брошке, глазами. – Здесь буквы какие-то переплетены! Похожи на ваши преподавательские значки! – И она передала украшение в руки Александре Модестовне.

Та надела очки, поднесла брошку поближе к лицу и, улыбнувшись, сказала:.

– Да, это вензель князей Бонч-Осмоловских: переплетенные «Б» и «О» на черном фоне. Конечно же, я не случайно заказала дизайнеру именно такие значки для своих преподавателей… Такие вензели украшают бумаги и некоторые вещицы, оставшиеся нам от наших предков. Кроме того, что я этим отдала дань нашей фамилии, мне еще кажется, что вензель вообще очень красиво смотрится.

Ада Глебовна вытащила из кармана тонкий кружевной платочек, в одном из уголков которого были вышиты лиловым шелком переплетенные между собой «Б» и «О».

– Александра Модестовна, а что вы собираетесь делать с такой кучей драгоценностей? – непосредственная Чака задала тот вопрос, который интересовал всех присутствующих и который, кроме нее, не посмел бы задать никто.

– Честно говоря, – директриса посмотрела в глаза Талиеву, – я мечтала, что если мы найдем спрятанные дедом драгоценности, то я выкуплю у вас пансион, отремонтирую остальные корпуса, наберу еще преподавателей и создам наконец такое учебное заведение, какое давно хотела

иметь и какое, как мне кажется, будет очень к лицу Петербургу. Как вы на это смотрите, Давид Алиевич?

– Я смотрю на это положительно. За год, что существует пансион, ни он, ни вы, ни ваши воспитанницы ни в чем меня не разочаровали. По-моему, только моя дочь и приносит вам неприятности… – Талиев жестом остановил пытающуюся возразить директрису. – А если пансион перейдет в вашу собственность, у Айгуль не будет повода заноситься и изображать влиятельную особу. Мне кажется, ей это только на пользу пойдет.

– Это уж точно! – не могла удержаться от возгласа Чака.

– Вот видите! – невесело усмехнулся Талиев. – Это не только мое мнение.

Глава последняя,

а потому самая короткая и без названия

Давид Алиевич пообещал через двадцать минут отвезти Лериного Алексея домой, а Костромина – в гимназию и пошел разыскивать дочь.

Девочкам разрешили попрощаться с молодыми людьми в гостевой комнате.

Даша с Сашкой подошли к окну, подальше от Леры с Алексеем, чтобы не мешать им.

– Даш! А что бы ты сделала с такой кучей золота? – улыбаясь, спросил Костромин.

– Честно говоря… – задумалась Даша, – даже и не знаю… Мне кажется, у меня есть все, чего можно только желать. – И она очень выразительно посмотрела Сашке в лицо.

Вся выразительность пропала даром, потому что Костромин, похоже, не углядел в Дашином ответе особого скрытого смысла, который она в него попыталась вложить, и вздохнул:

– А вот моей семье не помешало бы золотишко. Мать на трех работах корячится, чтобы нас с братом прокормить. Нет, все-таки мне действительно надо поступать в Кадетский корпус.

– Знаешь, Костромин, я тебе хочу сказать, – решила не сдаваться Даша, – что если ты поступишь в свой корпус, а потом уйдешь в море… – Она набралась сил и выпалила одним духом, глядя ему в глаза: – То я тебя всегда буду ждать!

– А если я не поступлю… – растерялся Сашка.

– Тогда я буду ждать тебя здесь, в пансионе, в этой гостевой комнате… каждое воскресенье… Придешь?

Костромин не ответил, но по его лицу было видно, что он обязательно придет и, скорее всего, в самое ближайшее воскресенье.