Балаустион

Конарев Сергей

– Но, госпожа, разумно ли это – оставаться наедине с этим… – начал было Алкимах, но Эльпиника, взмахнув рукой, досадливо его перебила:

– Опять за свое? Делай, что говорят!

– Слушаюсь! – картинно поклонился тощий стражник. – Как прикажешь, госпожа. Я буду в конце коридора. Зови, ежели что, я мигом…

С удовлетворенным видом подбросив монету на ладони, Алкимах подхватил копье и углубился в коридор, где и уселся у ведущей наверх лестницы, освещенной трепещущим язычком стенного факела. Оттуда он имел возможность следить за происходящим в караульном помещении, но слышать разговора узника и его прекрасной посетительницы не мог.

– Гм,

а я… а нам тоже можно идти, госпожа? – нетерпеливо поинтересовался Миарм. Его потная рука меж тем нащупала пухлую попку Политы.

– Конечно. Ступай, доблестный страж. Твой товарищ присмотрит за порядком.

– Хра! – урод аж хрюкнул от предвкушения. – Хорошо, госпожа! Мы тут… Мы тебе не помешаем. Разговаривайте на здоровье! Пойдем, пойдем, моя птичка!

Он торопливо повел Политу вдоль бокового коридора, к камере, что была на противоположном от караулки его конце. Грубая, корявая фигура стражника и округлая, аппетитная девица, которую он прижимал к себе толстой рукой, являли собой гротескную и исключительно похотливую картину, достойную быть иллюстрацией к милетскому рассказу об играх менад и сатиров. Леонтиск лишь услышал, как зазвенели в дрожащих от возбуждения руках ключи, скрипнули петли, чуть после донесся приглушенный расстоянием визгливый смешок рабыни.

– И я занимаюсь подобным! – покачав головой, воскликнула глядевшая парочке вслед Эльпиника. Повернувшись к Леонтиску, она продемонстрировала в улыбке ровные белые зубки. – Надеюсь, ты оценишь, неблагодарный юноша, глубину моего желания пообщаться с тобой.

– Я, честно говоря, удивлен, – проговорил Леонтиск, подходя к решетке. – Ты, наверное, хочешь сказать мне что-то действительно важное…

Эльпиника вздохнула, посмотрела на него, затем отвернулась. Бесцельно сделала несколько шагов. Наконец, произнесла:

– Наверное, нет. Ничего важного. Сначала просто пришла посмотреть… каким ты стал. Потом захотела поговорить. Не привыкла отказывать своим желаниям.

– В этом ты не изменилась.

– А ты не изменился в том, что снова попал в историю из-за своего надутого Пирра. Вернее, из-за твоего дурацкого чувства долга по отношению к этому сыночку изгнанника.

– Эльпиника! – Леонтиск нахмурился, строго посмотрел на нее, потом перевел взгляд на серую стену камеры. – Эльпиника, прошу тебя, не отзывайся плохо о Пирре Эврипонтиде, хотя бы в моем присутствии. Этот человек недостоин хулы, клянусь богами. Тем более, что ты его совсем не знаешь.

– Великая покровительница! Ну что в нем такого? Почему ты его так защищаешь, так предан ему? Или вы с ним… суете друг другу в задницу? Я слышала, что в Спарте весьма распространен такой обычай между воинами, и власти этому не препятствуют, полагая, что воинская доблесть у мужеложцев выше!

– Какая глупость, клянусь Меднодомной! – краснея, вскричал Леонтиск. – Это Фивы, а не Спарта, славятся подобными нравами. Спартанцы предпочитают женщин… И я тоже.

– Авоэ! Ты их соблазняешь, а потом отказываешься жениться, отнекиваясь долгом воинской службы!

– Эльпиника!

– Ну хорошо, не будем вспоминать о грустном. И все-таки я не пойму – что в этом Пирре особенного. Я его видела пару раз, еще тогда, в Олимпии. Он показался мне каким-то странным… беспокойным, даже пугающим. Не знаю… Мне он не понравился.

– У него нет нужды кому-то нравиться. Он такой, какой есть. И помяни мое слово, этот человек будет великим.

«Если только останется жив!» – с горечью добавил Леонтиск про себя.

– Ну расскажи мне,

поведай! Почему ты так говоришь о нем, в чем его секрет? Понятно ведь, что ты служишь ему не только по долгу присяги. Кто он, этот спартанский царевич, про которого говорят, что трона ему не видать, как своей спины?

– Он – герой, – голос Леонтиска поневоле прозвучал торжественно и чуть нараспев, как у аэда.

– Герои – это сыновья богов, – возразила девушка.

– Он не от крови богов, он от их духа. Поэтому его так боятся такие, как твой и мой отцы, – губы Леонтиска искривила горькая усмешка. – Они знают, что он – их полный антипод, злой и бесстрашный. Они друзья македонцев и римлян, а он враг этих кровопийц, они любят пиры и театры, а он сутками упражняется с копьем и мечом в гимнасии, они чтут существующий порядок, мечтают о вечном сладком мире, он засыпает с мыслью о войне. Он – угроза всему их миру. Он ищет свободы там, где они довольствуются постыдным, но необременительным рабством. И, видят боги, они правы, что хотят уничтожить Пирра, сына Павсания, потому что он – пламя, в котором сгорят они и им подобные!

Было заметно, что Эльпиника изумлена страстностью речей бывшего возлюбленного, так не похожего сейчас на несмелого паренька, которого она знала по Олимпии. В этот миг в ней и самой что-то изменилось.

– Они хотят убить его, это правда, – негромко, словно через силу произнесла она, рассеянно поглядев в конец коридора, откуда раздавались приглушенные расстоянием страстные вскрики рабыни. – Я кое-что слышала, и сегодня, и раньше, в разговорах отца… Так, обрывки фраз, но общий смысл… теперь понятен. Но все равно я не могу уразуметь… Расскажи мне, расскажи все. Про себя, и про Пирра. Тогда, четыре года назад, ты ведь мне почти ничего не рассказывал…

– Рассказать тебе? – удивился Леонтиск. – Но зачем это, Эльпиника?

– Я хочу знать, – просто сказала она, с подозрением посмотрела на каменную скамью, на которой до того сидели стражники, затем со вздохом уселась. – С детства люблю увлекательные и страшные истории. Да и тебя хочу развлечь, не сидеть же тебе здесь в сомнительной компании этих уродов. Или ты предпочитаешь их мне? Хочешь, чтоб я ушла?

– Нет, – Леонтиск не выдержал и улыбнулся. – Останься. Я… я расскажу тебе. Но с чего начать?

– С самого начала, – она поджала под себя ноги и изобразила на лице глубокое внимание.

– Ну хорошо. Но это займет немало времени!

– Ничего, я думаю, ты можешь не торопиться. Папочка ведь обещал отпустить тебя еще не скоро!

Леонтиск этой шутки не оценил, но сдержав чувства, начал рассказ.

– Я, как тебе, наверное, известно, единственный сын в семье. Брат, родившийся годом позже меня, умер во младенчестве, я его практически не помню. С тех пор боги давали матери только дочерей, и после рождения младшей, Гиллании, мама захворала и скоро умерла. Отец сам с молодых лет выбрал карьеру военного, и тот же жребий определил для меня. Его твердым убеждением было, что наилучшее воспитание может дать только агоге, спартанская система обучения молодежи. Отец заранее договорился с кем-то из лакедемонских старейшин о том, что меня, сына афинского гражданина, примут на воспитание в агелу. Агелой спартанцы называют отряд учеников, вместе живущих и обучающихся военному делу. Так же называется и школа для юных воинов в целом. Так, в возрасте семи лет, мне пришлось попрощаться с родным домом. Мой учитель Филострат привез меня в Спарту и сдал на попечение наставнику агелы педоному Басилиду…