Шрифт:
Алексей Демушкин не вернулся с войны. В списках погибших Алексей не значился. Он пропал без вести в апреле 1942 года.
Спустя много лет в места, где он служил на заставе, приехала его мать — Прасковья Александровна Демушкина, маленькая, сухонькая женщина. Ее встретили на станции, усадили в быстроходный «газик».
Дорога шла в обход Мертвой долины, но пожилой майор-пограничник приказал шоферу ехать прямиком.
Шофер удивленно взглянул на майора, хотел что-то сказать, но только пожал плечами.
Стояло
Почва под колесами пружинила, раскачивала машину. Майор напряженно смотрел вперед, словно ожидая появления чего-то примечательного, чрезвычайно важного..
Они проехали мимо крошечного домика с прогнившей крышей и заколоченными окнами, и майор, не останавливая машины, коротко сказал:
— Отсюда он вышел…
Прасковья. Александровна долго оглядывалась на этот неприметный забытый домик. Майор все так же напряженно смотрел вперед, и шофер, догадавшийся о причине такого внимания, негромко сказал:
— Сейчас, товарищ майор… Вон за тем увалом…
Два невысоких молодых кедра открылись сразу, как только «газик» вскарабкался на скалистый взгорок.
Прасковья Александровна коротко вскрикнула, схватилась за грудь, будто кто ударил ее внезапно и сильно, седенькая голова ее беспомощно мотнулась набок.
— Воды… — приказал майор.
Шофер торопливо протянул флягу и остановил машину.
Никто не знал, как проросли кедры на этой студеной безлюдной земле. С годами деревца окрепли, набрали силу.
Поддерживаемая майором, Прасковья Александровна прошла к деревцам.
— Он здесь… мой Леша, — тихо сказала она, трогая сухими старческими руками юную светло-коричневую кору кедра.
Майор молчал. Он и сам догадывался, что именно здесь принял свой последний бой его солдат. Но прошла война и столько лет потом…
Прасковья Александровна стояла между деревцами.
Майор снял фуражку. Тундра не хранит следов. Вот только кедры… Они о чем-то говорят его матери.
Шаг. Еще шаг. Теперь можно и оглянуться. Алексей уперся палками в снег и быстро повернул голову.
На белом плато все так же чернели шесть точек.
Идут по следу. Тренированные в специальных школах, они стреляли бы, но были очень далеко.
Алексей один. И свинцовой тяжестью колосников налиты его ноги. Скоро двенадцать часов, как фашисты идут за ним.
Алексей увидел их на рассвете. Пурга, гулявшая трое суток, поутихла, и в белесом небе на фоне невысокого апрельского солнца ясно читался силуэт немецкого самолета. Он уходил на запад, а совсем рядом висели семь парашютных куполов. Они плыли к земле, и пограничник
Может быть, он и не поступил бы так опрометчиво, если бы не догадался, что обнаружен десантом. Демушкин услышал стрекот автоматов и лег в снег.
Алексей, тщательно прицеливаясь, стрелял в парашютистов, но расстояние было слишком велико, и он не знал, удалось ли ему достать хотя бы одного из диверсантов.
Узнал он об этом немного позже, когда легко заскользил на лыжах в сторону океана, где на побережье несли службу морские патрули.
Вокруг расстилалось заснеженное плато, тронутое скупым весенним солнцем.
Сержант Алексей Демушкин уходил на север. Он догадывался о цели десанта. Метеостанция, спрятанная в долине, — вот что интересовало гитлеровское командование. Английские и американские конвои аккуратно получали сводку погоды на подходах к Кольскому полуострову. «Ловцы погоды» в Мертвой долине были важным звеном в цепи арктических метеостанций.
В крохотном домике жили и работали трое: пожилой неразговорчивый метеоролог Федор Федорович, младший техник Горюнов, бледный, тонкий, как тростник, юноша и радистка Зина, крупная, широколицая девушка из Костромы. У них были две винтовки и полсотни патронов, но умел ли кто из троих стрелять, Демушкин не знал.
Один раз в неделю прилетал в Мертвую долину «кукурузник» с почтой. Самолет привозил письма для защитников пограничной сопки.
Демушкин понимал, что он — единственный свидетель десанта, и фашисты не успокоятся, пока не уничтожат его.
В одну из коротких остановок сержант пересчитал патроны — их было тринадцать. Иногда он слышал шорох пуль, взбивавших снежную пыль далеко позади, и тогда жалел, что не взял с собой бинокль.
Хотелось есть и спать. От постоянного движения и белого снежного мелькания болела голова. Но уснуть он себе не давал. В полузабытьи, которое все чаще охватывало его, перебирая в голове мысли, он отбрасывал их одну за другой, оставляя только одну — о матери. И тогда вспоминалось детство и далекое сибирское село, затерянное в бескрайней тайге.
Он вспоминал мать еще и потому, что в вещмешке, что покачивался за спиной в такт его движениям, лежала посылочка из родного дома — берестяной туесок с кедровыми орехами.
Получая на метеостанции посылку и письма для бойцов, Демушкин добрым словом помянул своего командира старшего лейтенанта Гальцева, отпустившего его в столь неожиданное путешествие.
Участок фронта, на котором воевал Демушкин, был единственным местом, где фашистам не удалось перейти границу. И пограничный столб, вытесанный из гранита, иссеченный осколками, возвышался так же незыблемо, как до начала войны, Пограничники, усиленные стрелковой ротой, зарылись на вершине и скатах скалистой сопки и успешно отражали бесчисленные атаки врага.