Бамбуш

Балакаев Алексей Гучинович

Чтобы нарисовать Кулакова, я несколько раз ходил к нему на работу, смотрел на него, сделал некоторые наброски.

Столяр, увидев мою работу, неожиданно громко рассмеялся:

— Не худо. Только нос шибко велик. К тому же надо было меня рисовать не нюхающим деньги, а щупающим их…

Я изобразил старика сидящим на множестве стульев, столов и шкафов и принюхивающимся, чтобы определить, откуда пахнет деньгами.

Кулаков почесал затылок и сказал:

— По правде говоря, намалевано не так уж плохо. Хоть и не все,

как полагается в натуре. Но я, браток, на тебя не обижаюсь. Меня доселе ни один человек не рисовал. Большое тебе спасибо. Кроме того, люди, посмотрев мой портрет, еще больше заказов будут давать. Все это к лучшему.

Старик, еще раз тщательно оглядев карикатуру, сделал новое замечание:

— Только вот у этих столов ножки получились кривые. Я делаю прямые, правильные. Поправь, ради бога, эти ножки. А то люди подумают, что я в самом деле делаю кривые столы. Обязательно исправь. Хлопец, у тебя есть уменье. Всякое дело любит душу. И работать надо с душой, любовь вкладывать. Тогда изделие твое получится мастерское, красивое. А за картинку тебе премного благодарен.

Кулаков распахнул подол полушубка, достал из кармана ватных брюк завернутый в газету сверток и положил на стол.

— Бери, парень, это мой подарок тебе.

Не успел я опомниться, как старик исчез.

Боря сначала посмотрел на «подарок», который лежал на столе, затем на меня. Я взял сверток. Там было два ломтя ржаного хлеба и кусочек свиного сала.

Все это я снова завернул в газету и протянул мальчику.

10

Боря, как и раньше, приходил на станцию, встречал эшелоны, ждал отца. Он ждал его с каким-то тоскливым упорством.

Бывало, уйдет поезд, а он долго-долго смотрит вслед и не отводит свой печальный взгляд до тех пор, пока совсем не рассеется паровозный дым.

В такие минуты я тайно думаю: «Хоть бы наконец приехал отец его».

Однажды он спросил:

— Бадма, как ты думаешь, отец мой вернется живым?

— Как же не вернется, обязательно приедет! — убежденно заявил я.

Лицо мальчика от моих слов просветлело.

— Бадма, ты знаешь своего отца? — спросил вдруг мальчик.

— А как же, знаю, — решительно ответил я и улыбнулся, чтобы подтвердить свою уверенность.

— Ты не смейся. А вот я отца не знаю. Наш папа ушел в армию еще до войны.

— Карточка его есть?

— Есть. Он похож на меня.

— Нет, ты, наверно, похож на него.

Я всегда следил за тем, чтобы Боря правильно выражал свои мысли. Когда что-нибудь говорил неправильно, я тут же его исправлял. Мальчик иногда обижался, но в большинстве случаев соглашался со мной.

11

— Я хочу петь, — заявил на другой день Боря.

— Где будешь петь?

— На станции,

когда придет военный эшелон.

— Почему будешь петь? — не понял я мальчика.

— Хочу хлеба заработать.

Я глубоко вздохнул. Боря объяснил:

— Надо маму на ноги поставить. А то опять может слечь.

«Видно, другого выхода у него нет», — угрюмо подумал я.

— Умеешь петь?

— Да, умею.

— А ну-ка, спой!

— Ишь ты!.. Хочешь насмехаться…

— Когда же я над тобой смеялся?

— Ты все время следишь за моими словами…

Я продолжал писать лозунг на красном материале. Боря не сводил глаз с моей работы. Его губы еле заметно шевелились. Мне показалось, что он про себя вспоминает слова песни, которую должен петь. Мальчик подошел ко мне сзади и смирившимся голосом произнес:

— Ну ладно, слушай.

Я продолжал писать свой лозунг, старательно выводя каждую букву.

Мальчик пристал:

— Говорю, слушай!

Я повернулся к нему.

Боря сложил ручонки на груди, чуть подался вперед и начал петь:

Алмазом в лучистой оправе Сверкает на травах роса. Но ярче, чем солнце и травы, Твои голубые глаза…

Мальчик закончил куплет (где только он выкопал такие складные слова!) и спросил:

— Ну как?

— Недурно. Только, когда поешь частушки, надо приплясывать и разводить руками.

— А если не умею плясать?

— Надо научиться.

— Тогда сыграй губами мотив, а я попробую сплясать, — предложил Боря.

— Я не знаю ни одного мотива.

— Ох, балда, где же ты вырос! — язвительно заметил Боря и, раскинув руки в обе стороны, как делают орлята перед полетом, сам начал подпевать и неумело пустился в пляс.

— Давай! Давай! — стал я подбадривать мальчика. — Надо ногами играть, на носках кружиться…

Вошел Ермотик. Мальчик, плясавший спиной к двери, не видел секретаря парткома. Я хотел остановить Борю, но Ермотик, приложив палец к губам, дал мне понять, чтобы я не делал этого.

— Ну как? — спросил Боря, перестав плясать.

— Очень хорошо, очень! — восхищенно воскликнул Ермотик, хотя Боря спросил меня по-калмыцки.

Мальчик испуганно подпрыгнул и тут же исчез за печкой.

— Не прячься, выходи сюда, — сказал Ермотик. Подойдя к мальчику, он снял с его головы дырявую черную шляпу и нежно погладил по волосам.

Проскользнув у него под мышкой, Боря схватил шляпу и убежал.

12

Первое выступление Бори принесло ему крупный успех. Солдаты нарасхват тащили его к вагонам, извлекали из своих вещмешков кусочки сахара, сухари и все это давали мальчику.